ЖЕНСКИЙ ФОРУМ
MAX ·
Назовите Надей
Снег за ночь навалило по колено, и утром я первым делом взяла лопату. Крыльцо у медпункта было высокое, шесть ступенек. Зимой я их чистила каждое утро, иначе ко мне не дойдёшь.
Я открыла дверь, шагнула и чуть не наступила на лукошко.
Оно стояло у самого порога, плетёное, ивовое, наполовину занесённое снегом. Сверху лежало лоскутное одеяльце. Я подумала: кто-то яйца принёс. Мне иногда носили, за уколы.
Потом одеяльце шевельнулось.
Я схватила лукошко и внесла в дом. Поставила на стол, откинула одеяльце. Под ним, в старой пелёнке, лежала девочка. Красная, сморщенная, с мокрым чёрным пушком на голове. Она не плакала. Она еле слышно кряхтела, как старушка.
Ручки у неё были ледяные.
Я растопила печь, которую ещё не успела растопить, поставила греть воду. Девочку развернула, растёрла, завернула в сухое и сунула себе за пазуху, под кофту, к голому телу. Так нас учили греть тех, кто родился раньше срока. Она была холодная, как лягушка, и я вздрогнула.
Потом она согрелась и заплакала.
Я ходила с ней по медпункту и считала. Пуповина у неё ещё не отпала. Значит, дня три от роду, может, четыре. Перевязана пуповина была суровой ниткой, толстой, как бечёвка, и обрезана криво, будто ножом. Я посмотрела на этот узел и вспомнила Матрёнины ножницы.
Сама рожала, подумала я. Одна. И сама резала.
На дне лукошка, под пелёнкой, лежал листок, вырванный из школьной тетради в клетку. Карандашом, печатными буквами, неровно:
«НАЗОВИТЕ НАДЕЙ. ПРОСТИТЕ».
Больше ничего. Ни имени, ни подписи.
Я долго держала листок в руках. Буквы были печатные, большие, как пишут первоклашки. Так пишут, когда не хотят, чтобы узнали почерк.
Значит, почерк у неё был, и его могли узнать. Значит, грамотная. Своя, здешняя, из тех, чьи заявления в сельсовете лежат.
«Простите» было написано мельче остального. Будто рука устала. Или будто это слово она дописывала потом, отдельно, когда уже всё решила.
Взвесила я её на своих весах. Два килограмма девятьсот. Здоровая, только голодная. Она уже не плакала, а кричала, и тыкалась ртом мне в кофту.
Молока у меня не было, а козье ей рано. Во всём Покровском кормила грудью одна женщина, которую я знала точно.
Я завернула девочку в своё одеяло, сунула в лукошко и побежала к Лаптевым.
Нюра открыла сама, с Митей на руках. Митьке шёл третий месяц, он был толстый и сердитый.
— Валя? Ты чего?
Я откинула одеяло.
Нюра посмотрела. Сначала не поняла. Потом поняла и прижала Митьку к себе крепче.
— Чья?
— Не знаю. На крыльце нашла.
— Господи, — сказала Нюра. — Заходи. Заходи скорей, застудишь.
Она села на лавку, отдала Митю мне, взяла девочку. Расстегнула кофту. Девочка схватила грудь сразу, жадно, и зачмокала так громко, что Нюра засмеялась.
— Ишь, голодная, — сказала она. — Ишь ты.
Из-за печки вышла Лукерья. Посмотрела на девочку у Нюриной груди, на Митю у меня на руках.
— Это что ещё?
— Подкидыш, мама. Валя нашла.
Лукерья подошла ближе, нагнулась.
— Подкидыш, — повторила она. — Чей?
— Не знаю, — сказала я.
— А Митьке хватит? Молока-то?
— Хватит, мама, — сказала Нюра. — У меня его, сама знаешь, хоть залейся.
Лукерья постояла. Потом махнула рукой и ушла за печку. Оттуда донеслось:
— Митька не обеднеет.
Председатель сельсовета Анна Ильинична Гусева пришла в медпункт через час. Ей уже сказали: в Покровском новости бегали быстрее телеграфа.
Гусева была вдова, лет пятидесяти, в мужском полушубке, с офицерской сумкой через плечо. Строгая. Её боялись больше, чем Ряхина.
Она посмотрела на девочку в лукошке, прочитала записку, сложила её и убрала в сумку.
— Акт составим, — сказала она. — Сегодня пятница. В понедельник отвезём в район, оттуда в дом ребёнка.
— В понедельник?
— А ты что думала? Себе оставишь? — Гусева посмотрела на меня. — Тебе девятнадцать лет, Громова. У тебя ни мужа, ни молока, ни права. Там врачи, там уход. Там её вырастят.
