Публикация от 25 апреля 2026

Однажды, собирая клюкву, заблудился и вышел из ряма у незнакомой деревни. А тут еще дождь пошел, промок насквозь. Делать нечего, зашел в ту деревню. Было около десяти вечера. «Надо срочно обсушиться, - думаю, - иначе можно и заболеть». Вдруг слышу: кто – то зовет. Оглянулся, на лавочке у дома - развалюхи сидит сухощавая бабушка в белом платке. - Что, мил человек, никак промок, что ли? – спрашивает меня та бабушка. - Где так устряпался - то? Я остановился. - До ниточки промок… Из ряма вот иду. Заходил со стороны увала, а вышел куда - сам не знаю. - Со стороны увала, говоришь? Это ты лишку хватил. Совсем в другую сторону ты, мил человек, вышел, - усмехнулась она, - что же на солнце – то не смотрел, когда в рям заходил? - Как - то сразу не сообразил… - Беда с вами, городскими, - она стала подниматься. - Звать меня Еленой Кузьминичной. Заходи, гостем будешь. А я только вышла за ограду, вижу, месишь грязь. Взяла трость и пошла к калитке. - Банька еще не остыла, иди погрейся. Я не поверил услышанному: - И попариться можно? - Знамо дело... Вот только поленьев подброшу. Через час уже сидел за столом и пил чай из самовара, слушая Елену Кузьминичну. В комнате пахло только что вымытым полом и лекарствами. - Да уж, повезло так повезло тебе, мил человек, что встретил меня. У нас в деревне – то теперь, в основном, только дачники из города живут. Отгородились все высокими заборами, овчарки прямо спать не дают ночью. Теперь ить чужих не пускают. - Как вы живете? – я с опаской посмотрел на потолок. - Завалится ведь. А ремонтировать не пробовали? - На какие шиши? – она вздохнула. – Перебьюсь. Мне не привыкать, хотя сейчас – то жить можно. Вот мама моя хватила лиха, так хватила... Елена Кузьминична принесла потрепанный фотоальбом. Стала листать страницы. - Испытания маме выпали большие: росла сиротой, с малолетства гусей пасла у богатых, оглохла из - за простуды… На одной из пожелтевших фотографий я увидел красивую женщину в окружении детей. - Двадцати пяти лет вышла мама замуж за вдовца с четырьмя детьми, не побоялась. Приданого у нее никакого не было. Мужик был работящий. - А общие дети - то у них были? - Не поверишь? Родила ему еще восьмерых. Жили - то душа в душу, справно. Мама мне говорила: "Никогда, Леночка, не пытайся мужа перевоспитывать - это бесполезное, дочка, занятие". - А это правду говорят, что в эти места кулаков ссылали? – перебил я ее. - Да уж, известное дело. Наша семья две коровы держала, овечек, кур. Затем стали заставлять в колхоз вступать. Утерлась передником, вздохнула: - Куда деваться? Пришлось всю скотину в общее стадо гнать, другого выхода не было… Из - за того, что согласились идти в колхоз, записали «маломощными середняками», это и спасло от ссылки на болота. Она замолчала и долго о чем – то думала. Было слышно, как тикают часы в горнице. - А что было потом? Елена Кузьминична встрепенулась, как ото сна. - Потом? – она отхлебнула чай из чашки. – Случилось страшное - кормилец скончался. - Когда? - А в тридцать седьмом. Приехал на похороны его старший сын Иван. - Поправила платок и горько усмехнулась: - Представляешь? Прямо с похорон и забрали его. - За что? - Пес их разберет. Сказывали деревенские, что, мол, «по линии НКВД». Больше никто не видел. Поговаривали, что жил неплохо: труженик был, твердый середняк. Вот такая была жизнь здесь… - А вам сколько в то время было лет? - Мне к началу войны всего четырнадцать лет было. Мама рано утром будит: "Вставай, Леночка, пора на рынок" - Положит в корзину яиц, масла в горшок - вот и бегу рано утром к переезду вместе со своими друзьями. И сейчас помню, что в ту корзину входило ровно двести яиц. На переезде товарняк скорость сбрасывал, запрыгивали на ходу в тот поезд и так ехали восемнадцать километров до станции. Перед самой станцией машинист снова сбавлял ход, чтобы мы спрыгнуть могли. На самой станции ведь могла милиция арестовать. Жалко ему было детей, с пониманием относился. На станции был рынок, где хорошо продукты раскупались. Домой возвращались снова на товарняке. И так ч