Чистая совесть
Антон проснулся от тихого, методичного стука. Так его будила мама. Она не говорила уже два года после второго инсульта. Постепенно у них сформировался свой язык: один стук – «подойди». Два – «пить». Три – «переверни, больно».
Антон сел на кровати, потер лицо. Шесть утра, за окном еще темно. Встал, накинул старую футболку, пошел в комнату матери.
– Мам, доброе, – сказал он, хотя знал, что она не ответит. Только глазами поведет. Глаза у нее были живые – карие, с золотинками, как у него. Сами говорили вместо слов. Страх, боль, благодарность, усталость – все это Антон научился читать по ним.
Он перевернул маму на бок, поправил подушку, подоткнул простыню. Кожа у нее была тонкая, как папиросная бумага, – того и гляди порвется.
Он мазал ее кремом каждое утро и каждый вечер, чтобы не было пролежней. Руки у него были грубыми, шершавыми, но мать не жаловалась.
– Сейчас завтрак сделаю, – бросил он.
На кухне было холодно. Батареи еле грели – старый дом, вечные проблемы. Антон включил чайник, достал из холодильника творог, размял вилкой. Развел смесь для кормления через зонд ‒ мать уже год не могла глотать. Все это он делал механически, на автомате, как робот.
Три года назад он работал в IT-компании, получал нормальные деньги, снимал квартиру с девушкой. Потом мать хватил инсульт. Первый – легкий, она еще ходила, говорила. Антон перевелся на удаленку, нанял сиделку. А через полгода – второй. Мать упала, сломала шейку бедра, мозг отключился. Она превратилась в тело, которое требовало ухода 24/7.
Сиделка сказала: «Молодой человек, это на годы. Я такую беру за сто тысяч в месяц». Антон посчитал свои доходы и понял: не потянет. Уволился, перевелся на фриланс – меньше денег, но свободный график. Девушка, Лена, сначала помогала. Потом стала приходить реже. Потом позвонила и сказала:
– Антон, нам надо поговорить.
Приехала в субботу, накрашенная, в новом пальто. Села на кухне, обвела глазами обшарпанные стены, гору лекарств на столе.
– Я не могу так больше, – сказала с вызовом. – Ты пропал. Тебя нет. Я понимаю, мама болеет, но у меня тоже есть жизнь.
– Какая жизнь? – устало спросил Антон. – Работа? Подруги? Я не запрещаю тебе жить.
– Ты не запрещаешь, но ты не участвуешь. Мы не были в кино полгода. Мы не занимались любовью два месяца. Я прихожу – а ты либо спишь, либо маму переворачиваешь. Я устала быть на втором месте.
Антон молчал. Он знал, что она права. Но что он мог сделать? Бросить мать?
– Лен, дай мне время, – попросил он. – Ей стало лучше, врачи сказали, возможна реабилитация.
– Сколько можно давать времени? – Лена повысила голос. – Год? Два? Пять? Антон, мне тридцать два. Я хочу замуж, хочу детей, хочу квартиру. А ты? Ты живешь в этой конуре с парализованной матерью и без копейки денег.
– Я ищу работу, – сказал он. – У меня есть заказы.
– Заказы? Ты верстаешь сайты за копейки! Твой друг Дима получает в пять раз больше, а ты?
– Димка работает в офисе по двенадцать часов. Я не могу, мне нужно маму кормить каждые три часа.
Лена встала, взяла сумочку.
– Я не хочу ставить ультиматумов, – сказала она. – Но поставлю. Или ты отдаешь мать в пансионат, и мы начинаем жить нормально. Или… мы расстаемся.
– В пансионат? – Антон посмотрел на нее, словно видел впервые. – Ты предлагаешь сдать мать в богадельню? Она меня с пеленок поднимала, в сад водила, уроки учила. А я ее – в казенный дом?
– Есть нормальные пансионаты. Дорогие. Я готова помогать деньгами.
– Ты? Которая хочет поменять мою мать на собственный комфорт?
– Я меняю свою жизнь на жизнь, а не на существование! – крикнула Лена. – Посмотри на себя! Тебе тридцать пять, а ты выглядишь на пятьдесят. Ты никуда не ходишь, ни с кем не общаешься, ты просто медленно умираешь вместе с ней!
Она заплакала. Антон хотел обнять ее, но не двинулся с места.
– Выбирай, – сказала Лена. – Или я, или она.
– Она моя мать, – тихо ответил Антон. – Я не выбираю. Я просто делаю то, что должен.
Лена ушла. Хлопнула дверью так, что задребезжали тарелки.
