Остановился только он...
— Пятьдесят второй, приём. Витя, ты на сороковом уже?
— Подъезжаю, Сань. Что там у тебя?
— Глянь по правой стороне. Я сейчас мимо прошёл, не поверил. Собака санки тянет. Детские. А на санках что-то одеялом накрыто. И пацан рядом бредёт. Я гружёный, на подъёме встать не смог. Посмотри, а?
Виктор Сергеевич Белов убавил газ и наклонился к лобовому стеклу. Зимник в этом месте шёл вдоль замёрзшей реки. Слева тянулись заснеженные ели, справа белело ровное поле. Солнце уже садилось за сопку, и снег отливал розовым. Мороз стоял под тридцать.
Сначала он увидел только тёмную точку на обочине. Потом точка выросла. Собака. Серая, с белой грудью, хвост бубликом. Лайка. Она шла, опустив голову, и тянула за собой санки на верёвке, перекинутой через грудь. За санками, держась за край одеяла, шагал мальчишка. Маленький, в большой не по росту ушанке.
— Вижу, Сань. Встаю.
— Отпишись потом, что там.
Виктор включил аварийку и плавно притормозил. Тяжёлый «Камаз» с прицепом зашипел тормозами и встал метрах в двадцати впереди. Виктор спрыгнул в снег. Мороз сразу схватил за щёки.
Собака остановилась. Повернула голову, посмотрела на него. Морда у неё была седая, вся в инее. Глаза умные, усталые. Она не залаяла. Только переступила с лапы на лапу и встала между ним и санками.
Мальчишка поднял голову. Лет девять, не больше. Лицо красное, обветренное, на бровях иней. Он сжимал в руке край одеяла так, будто боялся, что его отнимут.
— Здорово, мужики, — сказал Виктор негромко, чтобы не напугать. — Далеко путь держите?
— До трассы, — ответил мальчишка хрипло.
— Так это и есть трасса. Зимник. Дальше только посёлок, двенадцать километров.
— Значит, до посёлка.
Виктор посмотрел на санки. Под ватным одеялом, перевязанным бельевой верёвкой, что-то шевельнулось. Он шагнул ближе. Лайка глухо заворчала.
— Тайга, свои, — сказал мальчик, и собака замолчала.
— Что везёте-то?
Мальчик помедлил. Потом присел на корточки и откинул угол одеяла.
Из-под него, из глубины пухового платка, на Виктора смотрели два круглых карих глаза. Малыш. Года два, может, чуть больше. В шапке с помпоном, закутанный так, что видны были только глаза и нос. Он моргнул, посмотрел на чужого дядю и серьёзно сказал:
— Ав.
У Виктора перехватило горло.
У него самого было двое детей. Сын Денис служил на флоте, дочка Света училась в Новосибирске на врача. Когда-то они тоже были вот такими. Маленькими, закутанными в платки до самых глаз. Виктор помнил, как возил их зимой на санках к бабушке через всю деревню. Помнил, как Света засыпала по дороге, а Денис пел во всё горло песню про трактор. Он тогда не думал, что это и есть счастье. Понял потом, когда дети разъехались.
* * *
Он двадцать лет ездил по северным зимникам. Видел всякое. Видел, как медведь-шатун бродил у заправки. Видел, как росомаха утащила у напарника кусок сала с капота. Однажды вытаскивал из сугроба председателя сельсовета вместе с его «уазиком». Но такого не видел никогда.
— Ребята, — сказал он и присел рядом с санками. — Вы откуда? Где ваши взрослые?
— Мы из Кедровки, — ответил мальчик. — Я Егор. Это Сёмка, брат. А это Тайга. Она папина.
— А папа где?
— На промысле. На дальнем зимовье. Он до Нового года там.
— А мама?
Егор отвернулся. Шмыгнул носом. Помолчал.
— Мама заболела. Третий день лежит. Сегодня утром совсем не встала. Горячая вся. Я ей воды даю, а она пьёт и опять засыпает. Я её зову, а она не слышит.
Виктор почувствовал, как внутри всё сжалось.
Продолжение👇🏻
