«Никаких юристов! Завещание отца перепишем на меня, а тебе и гаража хватит!» — закричал старший брат прямо на поминках
— Никаких юристов! Завещание отца перепишем на меня, а тебе и гаража хватит! — закричал Вадим прямо на поминках, грохнув тяжелой гранёной стопкой по полированному столу так, что жалобно звякнули поминальные тарелки с кутьей.
— Вадик, побойся Бога, люди же кругом... Сорок минут как с кладбища вернулись, земля на ботинках не обсохла! — тетка Люба испуганно прижала к груди накрахмаленную салфетку, затравленно оглядывая притихших родственников.
— Плевать я хотел! — Вадим оскалился, его лицо налилось дурной, свекольной краснотой. В расстегнутом вороте траурной рубашки дергалась толстая жила. — Хватит с меня деликатности! Батя последние два года из ума выживал, таблетки горстями жрал, а этот… любимчик тихий, вокруг него ужом вился! Воду он ему подавал, стихи вслух читал! Думал, я не знаю, к чему ты вел, Артем? Думал, приберешь к рукам трёхкомнатную на Набережной, отцовский недостроенный кирпичный коттедж и счета? Хрен тебе! Я — старший. Я бизнес поднимаю, у меня семья, у меня долги перед людьми серьезными! А ты кто? Переводчик за копейки? Одиночка? Тебе кирпичный гараж в кооперативе «Восток» за глаза. Там и живи, если на съемную не наскребешь. Завтра же идем к нотариусу, и ты подписываешь отказ. И только попробуй пикнуть.
Артем сидел напротив, не поднимая глаз от скатерти. На белом льне темнело круглое пятно от пролитого компота. Пальцы Артема под столом сжались так, что побелели костяшки, но внешне он оставался неподвижен, словно высеченный из серого камня. В ушах до сих пор стоял глухой стук комьев мерзлой глины о крышку гроба. Отец, Семен Васильевич, молчаливый инженер-конструктор старой советской закалки, умер внезапно, на рассвете, держа Артема за руку и глядя в окно на первые лучи солнца. Он ничего не сказал перед уходом — только крепко стиснул ладонь младшего сына и выдохнул в последний раз.
— Я спросил: ты понял меня, щегол? — Вадим наклонился через стол, обдав Артема горячим водочным перегаром. — Или тебе напомнить, кто в девяностые отцовский завод от рейдеров отбивал, пока ты сопли на кулак в школе наматывал?
— Вадим, сядь, — негромко произнес Артем. Голос его прозвучал тихо, почти шепотом, но воцарившаяся в зале тишина была такой плотной, что слова отчетливо услышали даже дальние родственники в дверях кухни. — Завтра мы никуда не пойдем. Сегодня девять дней. Дай отцу упокоиться с миром.
— Ах ты тварь принципиальная... — прошипел Вадим. Он дернулся вперед, намереваясь схватить брата за лацкан пиджака, но его перехватили за плечи подоспевшие дядя Миша и золовка.
— Уймись, Вадим! Стыд какой, грех великий перед покойником! — загалдели женщины.
Артем медленно поднялся, положил свою нетронутую салфетку рядом с тарелкой, молча поклонился портрету отца, занавешенному черным крепом, и вышел в прихожую. Сзади еще доносился визгливый лай брата: «Ты пожалеешь! Ты у меня без штанов останешься, слышишь?!»
Артем накинул пальто, вышел в сырой осенний подъезд, пахнущий дешевой краской и увядшими хризантемами, и спустился во двор.
Город тонул в тяжелых свинцовых сумерках ноября. Моросил мелкий, колючий дождь, превращавший палую листву на асфальте в скользкую черную кашу. Артем засунул руки в карманы и нащупал там связку тяжелых ключей на самодельном латунном кольце. Отец отдал их ему за три дня до смерти, в больнице, когда санитарка вышла за капельницей.
