Когда мы разбирали старый бабушкин дом, дед вдруг побледнел: «Между брёвнами ничего не трогайте...»
Дом этот стоял почти семьдесят лет. Он был покосившимся, с низкими подслеповатыми окнами. Дом пропах сухими травами, печной золой и старым деревом — таким запахом обладают только по-настоящему древние жилища. Каждое лето мы всей семьёй собирались там, и казалось, что этот дом переживёт нас всех. Он стоял так долго и так надёжно, что мысль о его сносе даже не приходила в голову.
Но однажды стало очевидно: тянуть дальше нельзя. Брёвна сгнили, крыша просела, а печь покрылась глубокими трещинами, из которых зимой начал проникать холод. На семейном совете решили: разобрать дом до основания и построить новый на том же месте.
Работа закипела. Мужчины снимали кровлю, выдирали рассохшиеся окна, аккуратно складывали брёвна во дворе. Всё шло гладко, пока не добрались до нижнего венца. Это самое старое и тёмное от времени бревно.
И тут дед вдруг остановил рабочих:
— Осторожно... Ничего не выбрасывайте между брёвнами, пока я не посмотрю.
Мы переглянулись, ничего не понимая.
— Что там может быть? — удивился муж, стряхивая с рук труху.
Дед помолчал, будто размышляя, стоит ли говорить. Затем тихо, почти шёпотом, сказал:
— Когда-то старая цыганка сказала моей матери искать именно там...
***
Эту историю мне рассказывала бабушка незадолго до смерти. Говорила медленно, как рассказывают то, что долго держали в себе.
После войны ей было всего пятнадцать лет. Деда тогда она ещё не знала — судьба свела их позже.
Они жили под Курском, в маленькой деревне. Таких после войны было сотни. Отец погиб на фронте. Похоронка пришла в сорок третьем. Мать осталась с пятью детьми. Бабушка, как старшая, тянула всё хозяйство. Работала за троих: пахала землю, косила траву, таскала воду от колодца. Ночами при лучине штопала одежду младшим.
Есть хотелось постоянно. Чувство голода не отпускало. Иногда вся семья делила одну картофелину на шестерых.
Но самое страшное было не в голоде.
Что бы они ни заводили, всё погибало. Над домом будто висело проклятие. Купили козу — единственную кормилицу. Надеялись на молоко для младших. Через неделю нашли её мёртвой в сарае. Без причины. Соседи только разводили руками:
— Бывает...
Потом удалось с трудом обменять поросёнка на отрез ткани. Он прожил меньше месяца и тоже умер, причины были неясны. Следом одна за другой погибли куры, хотя корм и уход были хорошие. Позже сосед из сострадания подарил им худенькую овцу, но она не пережила даже первую зиму.
Мать всё чаще сидела вечерами на крыльце, обхватив колени руками, и тихо плакала, глядя в темноту.
— За что это нам? — шептала она, ни к кому не обращаясь.
Никто не мог ответить на этот вопрос.
***
Осенью, когда деревья почти обнажились, по деревне прошла цыганка. Она была худая, измождённая, с двумя маленькими детьми, которые цеплялись за её юбку. Цыганка стучалась в каждый дом, умоляя о самом необходимом:
— Пустите переночевать... Детям хотя бы кусочек хлеба...
Люди прогоняли её, и их можно было понять — в те времена было нелегко даже самим себе.
— Нам самим есть нечего! — говорили они.
— Иди дальше!
— Ещё обворуешь нас, знаем мы вас!
Когда цыганка подошла к дому моей прабабушки, старому дому, купленному незадолго до войны, мать долго стояла у двери, сомневаясь. Но потом всё же открыла.
— Заходите, — сказала она просто и спокойно.
На ужин был жидкий картофельный суп — почти вода с несколькими кусочками картошки. Каждому достался маленький ломтик хлеба. Прабабушка, пожалев голодных цыганских детей, без слов отдала им свою порцию.
Утром гостья искренне поблагодарила хозяйку за доброту, но внезапно замолчала. Она медленно обошла дом снаружи, положила руку на бревенчатую стену и закрыла глаза. Секунды тянулись, словно она прислушивалась к чему-то внутри дерева.
Потом тихо, не открывая глаз, сказала:
— Этот дом вам не родной.
Прабабушка удивилась её проницательности:
— Купили его недавно, перед войной.
Цыганка кивнула, подтверждая свою догадку:
