После похорон мужа мой сын отвез меня на лесную дорогу и сказал: «Здесь твоё место».
Я не плакала на похоронах. Не потому, что не любила его мы прожили вместе сорок два года, прошли через всё: и через нищету, и через болезни, и через редкие радости. Слёзы застряли где-то глубоко внутри, как камень в горле. Не вышли ни тогда, у могилы, ни позже, когда соседка принесла кутью и промолвила: «Ну что, Валентина Петровна, держитесь». Я кивнула, вежливо улыбнулась и закрыла дверь.
Андрей мой сын стоял рядом на похоронах. Высокий, статный, в дорогом чёрном костюме, который, наверное, стоил больше, чем моя пенсия за полгода. Он держал меня под локоть, как положено, как учат в хороших семьях. Но его рука была холодной. Не от погоды от смысла. Будто он поддерживал не мать, а обязанность. Обузу.
На поминках он говорил речи. Красивые, громкие, с паузами и жестами. Все кивали, хвалили: «Какой сын! Какое золото!» Я сидела в углу и смотрела на него. На его лицо такое знакомое и такое чужое. Глаза мои. Нос отцовский. Улыбка чужая. Улыбка человека, который давно перестал быть моим.
На третий день после похорон он зашёл ко мне. Я как раз варила кофе муж всегда любил крепкий, с молоком, без сахара. Привычка осталась. Андрей сел за кухонный стол, положил передо мной ключи от машины и паспорт.
Мама, сказал он, я всё обдумал. Тебе будет лучше в пансионате. В лесу. Тишина, уют, хороший уход. Воздух чистый, да и люди там свои пенсионеры, как ты. Нечего тебе одной в квартире сидеть. Ты же знаешь, как папа болел Ты тоже можешь
Он не договорил. Но я поняла. Он хотел сказать: «Ты тоже можешь умереть». Или точнее: «Ты должна умереть. Поскорее. Чтобы не мешать».
Я молчала. Пила кофе. Горячий. Обжигала губы. Но пила. Чтобы не дрожать. Чтобы не кричать. Чтобы не швырнуть в него чашкой.
Квартира начал он, и бизнес теперь мои. Папа всё переоформил на меня год назад. Ты же знаешь, он всегда думал обо мне. Чтобы я не обиделся. Чтобы не было споров.
Я знала. Знала, что муж за год до смерти переписал всё на сына. Даже не спросил меня. Я не возражала. Думала: «Ну и пусть. Лишь бы сын был рядом. Лишь бы заботился». Наивная дура.
Ты же понимаешь, продолжал он, что тебе одной там не место. Ты не справишься. Ты устала. Ты старая.
Последнее слово он произнёс мягко. Почти с жалостью. Будто констатировал диагноз. Будто я сломанная вещь, которую пора выбросить.
Когда? спросила я.
Он, наверное, ждал слёз, криков, угроз. А я просто спросила: «Когда?»
Завтра, ответил он. Утром. Я заеду. Всё уже оформлено. Даже вещи собирать не надо там всё есть. Возьми только самое необходимое. И не волнуйся. Я буду навещать. Конечно.
Он соврал. Я знала, что не будет. Ни разу.
Утром он приехал на своём «Мерседесе». Я вышла с чемоданом. В нём фотография мужа, паспорт, немного денег, которые я тайком откладывала годами, и записная книжка с рецептами. Те самые, что он любил больше всего.
Андрей открыл багажник, забросил туда мой чемодан, как мешок с картошкой. Потом распахнул дверцу. Я села на заднее сиденье. Он даже не сказал «поехали». Просто завёл машину и выехал со двора.
Мы ехали молча. Город остался позади. Потом окраины. Потом лес. Дорога становилась уже, грунтовой, с ухабами. Я смотрела в окно. Деревья. Тишина. Птицы. Красота. И страх.
Андрей, сказала я, а где именно этот пансионат?
Он не ответил сразу. Потом бросил через плечо:
Скоро увидишь.
Ещё через двадцать минут он свернул на узкую лесную дорогу. Машина подпрыгивала на кочках. Я держалась за ручку двери. Сердце колотилось. Не от тряски. От предчувствия.
Он остановил машину. Вышел. Открыл мне дверцу. Я вышла. Кругом ни души. Ни домов. Ни заборов. Только лес. Густой, тёмный, безмолвный.
Вот, сказал он. Твоё место.
