Юморной фейерверк
MAX ·
— Помогите… — еле слышно сказал Денис. — Пожалуйста…
Старик ругнулся,луч фонарика выхватил из мрака два маленьких, скорчившихся силуэта. Девочка лежала на мальчике, а он обнимал ее, пытаясь согреть своим телом. Лицо у Дениса было синим, губы потрескались, но глаза горели лихорадочно и отчаянно.
— Живые, — выдохнул старик. — Слава тебе, Господи, живые.
Он не стал задавать вопросов. Он стащил с себя ватник, накинул на детей, подхватил обоих — худющих, легких, как перья — и, кряхтя, потащил к себе домой.
— Держитесь, орлы. Сейчас я вас чаем отпою.
Уже в теплой кухне, когда Аня, пришедшая в себя, пила молоко с медом из большой кружки и смотрела на Семёна круглыми от удивления глазами, Федор Кузьмич позвонил в полицию и в скорую. А пока ждал, он услышал историю.
Денис рассказывал тихо, без слез — все слезы кончились у подвала. Про мать, про Андрея, про то, как его «воспитывали» ремнем за каждое слово, как Аня боялась громких звуков и пряталась под кровать, как вчера Аня разбила тарелку ,мама закричала: «Лучше бы вас не было!».
Когда приехали врачи и полиция, фельдшер — молодая женщина с косичками — осмотрев детей, побледнела.
— Еще полчаса, — сказала она Федору Кузьмичу. — Еще полчаса — и мы бы не успели. Особенно девочку. Начальная стадия гипотермии, плюс истощение. Какой же зверь мог их выгнать?
Старик промолчал. Только указал пальцем на окно — туда, где в семнадцатой квартире все еще горел свет. И добавил:
— Сходите сами. Я не выдержу. Убью.
То, что произошло дальше, местные назвали чудом. Хотя Денис, когда вырос, всегда поправлял: «Не чудо. Возмездие. И милосердие — но не для нее».
Мать и Андрея забрали в ту же ночь. Когда полицейские открыли дверь (вскрыли — потому что на звонки никто не отвечал), они нашли квартиру в запустении. Мать, Ольга, сидела на кухне с сигаретой, и когда ей сказали, что дети чуть не замерзли насмерть, она ответила: «Ну и что? Живы же. А вообще, это не мое дело. Пусть органы опеки разбираются».
Андрей спал в комнате. Он даже не проснулся от шума.
Но самое странное случилось позже. Соседи рассказывали, что в ту ночь, ровно в полночь, у подвала, где нашли детей, зацвели цветы. Черные цветы, с пепельными лепестками, похожие на маки, только темнее ночи. Они проросли сквозь бетон, сквозь щебенку и цвели несколько часов, пока не рассвело. А на рассвете рассыпались в прах.
Федор Кузьмич видел их своими глазами, когда наутро пошел к подвалу. Он не суеверный человек, но перекрестился и сказал: «Бог отметил это место. Здесь горе детское землю прожгло. Или наоборот — святость».
Денис и Аня выжили. Их не разлучили: нашелся дальний родственник — брат отца, который давно ушел из семьи, — дядя Коля, работавший лесником за двести километров от города. Он приехал, молчаливый, бородатый, пахнущий хвоей и дымом. Посмотрел на детей, помолчал и сказал всего одну фразу:
— Поехали домой. Там печка есть. И щи.
Через три года мать попыталась вернуть их через суд.Ей нужны были пособия на детей.А не они. Она вышла откуда-то (то ли из тюрьмы, то ли из психушки — никто точно не знал) и пришла на заседание. Денис, которому было уже тринадцать, сидел в зале и смотрел на нее. Она была седая. В тридцать пять лет. Осунувшаяся, с трясущимися руками.
— Сыночек, — завыла она. — Я же мать! Я тебя родила!
Денис посмотрел на дядю Колю, тот кивнул. Тогда мальчик встал и сказал:
— Ты нас родила. Но у подвала нас согрел чужой человек. А ты задвинула шпингалет.
Судья отказал матери в иске.
А в лесу, в сторожке, где пахло смолой и сушеными грибами, Аня, которой исполнилось уже восемь, часто сидела на крыльце и смотрела на звезды. Однажды она спросила у Дениса:
— Дэн, а этот дедушка который нас нашел… Это был ангел?
Денис тогда долго молчал. Потом обнял сестру и сказал:
— Не знаю, Ань. Может, ангел. А может — ты просто очень хотела жить. И я хотел. И нас услышали.
Той зимой старый военный Федор Кузьмич умер. Но перед смертью он попросил похоронить его на том самом краю кладбища, откуда видна была заброшенная стройка.
