Юморной фейерверк
MAX ·
Страница загружалась долго. Я смотрела на экран и думала о бабушке. Как она ездила в этот Одинцовский район одна, ей тогда было шестьдесят три года. Как стояла в очереди в администрацию. Как заказывала межевание, не понимая половину терминов. Как подписывала бумаги своим мелким аккуратным почерком. И никому не сказала.
Шесть лет молчала. Завещание составлено в двадцатом году – нотариус Карпов упомянул. То есть она тринадцать лет владела этой землёй, прежде чем решила, кому она достанется. Тринадцать лет наблюдала, кто приходит, кто звонит, кто привозит творог с рынка. И сделала выводы.
Страница загрузилась. Я нашла строку «Кадастровая стоимость». И пересчитала нули. И пересчитала ещё раз.
Участок под жилое строительство, Одинцовский район. Рублёво-Успенское шоссе. Все коммуникации подведены. Я понимала, что стоят эти нули. Я всю жизнь работаю с бюджетами и балансами. И всё равно пересчитала трижды.
Это ещё не рыночная цена. Рыночная бывает выше. Иногда в разы. Особенно если рядом дорога и коммуникации. А тут именно так.
Бабушкина квартира на Янгеля стоила меньше. Та самая трёхкомнатная, которую получила Тамара и ради которой она пять лет ждала.
Я откинулась на стуле и закрыла глаза. Посидела так минуту, может, две. Потом открыла глаза и взяла телефон.
Позвонила юристу. Знакомая по работе, Лариса, занималась земельными вопросами. Я описала ситуацию, назвала кадастровый номер. Попросила проверить.
Через два часа она перезвонила.
– Надежда Ильинична, – сказала Лариса, и голос у неё был другим, не таким, как обычно. – Документы настоящие. Свидетельство старого образца, но выдано законно. Участок в реестре, обременений нет. Правообладатель – ваша бабушка. Вам нужно принять наследство у нотариуса, вступить в права. По процедуре – полгода, заявление, документы. Никаких проблем.
– Я знаю процедуру.
– Тогда вы, наверное, представляете масштаб. Хорошее место. До Рублёво-Успенского шоссе ехать минут пять, газ и вода подведены, категория земель – населённые пункты.
– Представляю.
Лариса помолчала.
– Ваша бабушка была мудрая женщина, – сказала она.
– Была, – ответила я.
Я положила трубку. Посмотрела на чемодан в прихожей. Он стоял с откинутой крышкой, и изнутри ещё пахло «Красной Москвой». Фотографии лежали стопкой на полу, облигации рядом. Конверты, межевой план, свидетельство – на кухонном столе.
Я подошла. Собрала фотографии, сложила обратно. Пожелтевшие бумаги займа – сверху. Письмо в конверт. Всё внутрь.
Закрыла крышку.
Замки щёлкнули. Оба. С первого раза. Будто за эту неделю что-то в них размягчилось, отпустило. Или это я отпустила.
Я поставила его к стене. Провела ладонью по крышке. Кожа была тёплой на ощупь, согретой от комнатного воздуха, а может, мне просто так показалось.
Зазвонил телефон. На экране – имя Тамары. Я посмотрела на экран, потом в прихожую. Взяла трубку.
– Да, Тамара.
– Надь, ну ты чемодан-то открыла?
– Открыла.
– И что? Что там?
– Снимки, – сказала я. – Старые снимки. Какие-то бумаги. Газеты. Память.
– Я же говорила! Выбросила?
– Нет. Оставлю.
Тамара вздохнула.
– Ну как знаешь. Тебе место девать некуда? Он же тяжёлый.
– Найду куда.
– Ладно, – сказала Тамара. – Мы тут с Зинаидой квартиру будем ремонтировать перед продажей. Поклейка, полы, сантехника. Приедешь помочь?
– Может быть. Позже.
– Ну давай. Не пропадай.
Я положила трубку. Вышла на балкон. Вечерняя Калуга внизу, огни, машины, кто-то выгуливает собаку во дворе. Воздух мартовский, с горчинкой, как талый снег. Внизу девочка лет семи бежала к качелям, и мать кричала ей: «Не беги!» А девочка бежала.
Я стояла и думала о ней. О том, как она всё уже давно рассчитала. Тихо, без объявлений, без скандалов. Как экономист – но лучше, потому что она считала не деньги, а людей. Кто звонит, кто приезжает, кто спрашивает «как ты?» и ждёт ответа, а кто спрашивает и тут же переводит разговор на себя.
«Ракитины – люди земляные. Нам без корней нельзя.»
