Семейные ценности
MAX ·
Я привезла из города грудную дочку, и сорок лет вся улица гадала, от кого я её нагуляла. Правду привезла незнакомка из Новосибирска.
Автобус высадил меня у поворота на Устьево в начале сентября, и до деревни я шла пешком, через поле, по жнивью.
Несла дочку на руках, в одеяле, перевязанном лентой. В другой руке сумка: пелёнки, бутылочки, банка смеси, которую в городе достала через знакомую. Дочке было три месяца. Она спала всю дорогу, а на подходе к деревне проснулась и заплакала.
У колодца стояла Зинаида Кротова с вёдрами. Увидела меня. Поставила вёдра на землю.
— Нинка? Ты, что ли?
— Я.
Зинаида подошла поближе. Заглянула в одеяло.
— Это чьё?
— Моё.
Зинаида посмотрела на меня. На дочку. Опять на меня. Я видела, как она считает. Уехала я в октябре прошлого года. Вернулась в сентябре. Одиннадцать месяцев.
— Твоё, значит, — сказала она. И подняла вёдра.
К вечеру об этом знало всё Устьево.
Мне тогда было тридцать два года.
Замуж я вышла в двадцать шесть, за Виктора Горшкова, шофёра с автобазы. Хороший был, весёлый, на гармошке играл. Шесть лет мы прожили вместе, и шесть лет у нас не было детей.
Сначала ждали. Потом ездили в райцентр, к врачам. Потом в Иваново, в областную. В восемьдесят втором мне сделали операцию. После операции врач, пожилая, усталая, сказала мне в коридоре, не глядя в глаза:
— Детей у вас, Нина Ивановна, не будет. Никогда. Простите.
Я вернулась домой и сказала Виктору. Он долго молчал. Потом обнял меня и сказал: «Ничего, Нинок. Проживём».
Прожили ещё три года. А в восемьдесят пятом, весной, Виктор уехал в Ярославль, на заработки. Через месяц прислал письмо. Короткое. Что встретил там женщину, что она ждёт ребёнка, что он не вернётся. Что прости.
Я не простила. Но и не плакала при людях. Мама не велела.
А у колодца потом рассказывали, что Витька Горшков сказал на прощание мужикам у гаража: «Пустая она. Какая с пустой жизнь».
Пустая. Это слово я носила потом много лет.
Фельдшер наш, Иван Ильич, единственный в деревне знал, что со мной. Он меня и в райцентр отправлял, и выписки мои читал. Встретил меня однажды у медпункта, когда Виктор уже уехал.
— Нина. Ты как?
— Живу, Иван Ильич.
— Ты не слушай их, — сказал он. — Мало ли кто что у колодца.
Меня тогда жалели. Вся деревня. А жалость в деревне хуже злобы. От злобы можно отбиться. А от жалости только спрятаться.
Осенью восемьдесят пятого я уехала. В Иваново, к маминой сестре, тёте Шуре. Сказала в деревне, что еду лечиться. Что есть в области профессор, который берётся.
Лечиться я не ехала.
Я поехала за ребёнком.
Мама знала. Только мама. Я ей сказала в сентябре, на кухне, ночью. Она выслушала, долго молчала. Потом сказала:
— Езжай. Только привези.
