Семейные ценности
MAX ·
Сердце у меня тогда, помню, так и ухнуло в пятки, когда прибежала запыхавшаяся почтальонша Клавдия:- Семёновна, беги скорее! Пашка Петров в старый карьер сорвался! Живой, да только не шевелится почти…Я свой фельдшерский чемоданчик подхватила - и бегом, не чуя под собой ног. А в голове одно бьётся: «Господи, спаси и сохрани мальчонку!» В нашем Заречье карьер этот - место гиблое, осыпается вечно.Прибегаю, а там уже народ сбежался. Пашка на дне лежит, бледный, как полотно, а над ним уже мужики наши хлопочут, на носилки самодельные укладывают. А на краю обрыва, чуть поодаль от всех, стоит его мать, Лида. И вот что меня до глубины души тогда резануло, дорогие мои. Она не плакала, не кричала, не рвала на себе волосы, как любая мать на её месте. Она просто стояла, прямая как свечка, и смотрела на сына. А во взгляде у неё была не боль, не страх, а что-то другое… какая-то ледяная, жуткая пустота и… облегчение? Ох, батюшки, как сейчас помню этот взгляд, до сих пор мороз по коже. Будто смотрела она не на кровиночку свою, а на приговор, который вот-вот отменят.В тот момент я поняла, что эта беда не сегодня случилась.Я ведь Пашку этого сама на свет принимала. Лида тогда девчонкой была, первой красавицей на деревне. Коса русая до пояса, глаза - два синих озера. Все парни по ней сохли. А она влюбилась в приезжего, геолога Гришку. Он у нас тут партию водил, летом жили. Красивый был, складно говорил, обещал ей золотые горы и жизнь в столице.Закружил девчонке голову, а как осень пришла, собрал чемодан - и поминай как звали. А Лида осталась. С животом.Ох, что тут было! Отец её, покойный Прохор Максимыч, мужик суровый, чуть со свету её не сжил. Стыд-то какой на всю деревню! Лида ходила чернее тучи, ни на кого не глядя. А когда рожать пришло время, я у неё роды принимала. Тяжёлые были, измучилась она вся. И вот, когда закричал младенец, я ей его подаю, говорю:- Гляди, Лида, какой богатырь! Сын!А она отвернулась к стене и как выдохнет, тихо-тихо, чтоб никто не услышал:- Уберите. Не мой он.Сердце у меня тогда сжалось. Я, знаете ли, всякое видела, но такое… Положила я Пашку ей на грудь, а она лежит, как каменная, и не смотрит на него. И ни слезинки не проронила. Так и начался их путь. Она его растила, кормила, одевала - всё как положено. Но никогда не обняла, не поцеловала, словечка ласкового не сказала.Пашка рос мальчонкой тихим, ласковым, всё к ней тянулся. То ромашек в поле нарвёт, принесёт, поставит в банку на окно. Она глянет и отвернётся, будто не видит. То пятёрку из школы принесёт, тетрадку ей под нос суёт:- Мам, смотри!А она только буркнет:- Убери, делом займись.Душа его детская, как росток под снегом, к солнцу тянулась, а в ответ - один лишь холод. Он так хотел заслужить её любовь, так старался быть хорошим, что, казалось, дышать боялся без её одобрения. А она видела в нём не сына, а вечное напоминание о своём позоре, о разбитых мечтах, о проклятом том лете. Каждый его взгляд, похожий на отцовский, был для неё как удар хлыстом.И вот теперь он лежал на носилках, а она смотрела на него этим своим страшным, пустым взглядом.В районную больницу его увезли. Я с Лидой поехала, не могла её одну оставить. Всю дорогу она молчала, в окно смотрела. Сидела как изваяние. А я сидела рядом и думала: «Ну что ж ты за мать такая, Лида? Неужели в сердце твоём совсем ничего не осталось?»В больнице нас в коридор выставили, пока Пашку в операционную везли. Час ждём, два… Лида всё стоит у окна, не шелохнётся. Я к ней подхожу, говорю:- Лид, ты бы присела. Водички выпей.Она на меня глянула, а в глазах - сухая тоска.- Зачем, Семёновна? Всё уже.И тут вышел врач. Усталый, хмурый. Посмотрел на нас и сказал глухо:
