На седьмом месяце я тайком пришла к другой врачихе. Она посмотрела УЗИ, побледнела и сказала: «Мужу не говорите».
Мой муж — акушер-гинеколог. Он сам вёл мою беременность. Сначала это казалось заботой: выбирал таблетки, решал, что мне есть. Потом я поняла, что это контроль.
А его мать называла моего ребёнка «активом» и «объектом».
На УЗИ у стенки матки нашли чужую капсулу. Я ничего не вставляла. Но вспомнила: три месяца назад у свекрови был ужин с травяным чаем. После него я отключилась, а ночью чувствовала тяжесть внизу живота. Муж сказал — спазм.
Врач дала направление на МРТ и велела молчать.
Ночью я подслушала разговор мужа со свекровью: «Она уже была у другой врачихи. Позиция объекта не изменилась. Я извлеку капсулу на кесаревом — если что, сойдёт за осложнение».
Я сделала вид, что ничего не слышала. А когда муж уехал, нашла в его кабинете серую папку. Там было моё имя, поддельная подпись и «Согласие на введение диагностической капсулы». Рядом — список рисков: кровотечение, воспаление.
Всё сделали без моего согласия.
Я снова пришла к той врачихе. Она сказала: «Пока капсула на месте, они могут заставить вас лечь куда захотят».
Вечером я вернулась домой. Свекровь чистила яблоко. Я сказала: «Вы знаете про капсулу». Она ответила: «Ты слишком много себе позволяешь».
Я собрала сумку: документы, папку, МРТ. Руки не дрожали. Внутри была злость.
Я уже стояла у двери, когда в замке щёлкнул ключ.
Он входил не к жене. А к человеку, который начал исчезать из их схемы. У меня в руках была сумка, в животе — ребёнок, а за спиной — дверь, которую я больше не собиралась закрывать изнутри.
