Вечером того же дня в палату к Марийке заглянул нейрохирург, которого вызвали на экстренный консилиум. Это был молодой, но гениальный доктор. Он просто хотел взглянуть на девочку, на "носителя". Марийка спала, подложив ладошку под щеку.
вот её мерно вздымался. Нейрохирург, сам не зная зачем, подключил портативный доплеровский датчик — аппарат, позволяющий слушать сердцебиение плода.
Он приложил датчик к животу девочки. Сначала раздался ровный, сильный стук её собственного сердца — тук-тук, тук-тук. Но потом датчик сместился на пару сантиметров вправо, и динамик издал звук, от которого у хирурга волосы встали дыбом.
Из глубины живота Марийки доносился второй ритм. Он был медленнее, глубже, но отчетливый. Два сердца бились в одном теле, создавая жуткую, асинхронную какофонию.
— Боже мой... — прошептал хирург, снимая наушники.
В этот момент Марийка открыла глаза и посмотрела на врача совершенно осознанным, немигающим взглядом. Но самое страшное было не в этом. Её губы не шевелились, но живот... живот под одеялом дернулся. Резко, сильно, будто что-то внутри перевернулось.
— Доктор, — тихо спросила Марийка, глядя прямо на него. — А вы слышите, как там шуршит? Оно всегда шуршит ночью. Я его уже десять лет слушаю. Оно иногда плачет, но совсем тихо, чтобы мама не слышала.
Молодой нейрохирург, не ответив, выронил датчик и выбежал в коридор. Его вырвало прямо в урну. Потому что он понял — они собирались резать и убивать то, что, возможно, уже десять лет общалось с Марийкой. И она его не считала врагом. Она считала его... частью себя. Или кем-то большим.
Профессор, узнав об этом разговоре, экстренно собрал консилиум. На карту было поставлено всё: жизнь девочки, жизнь "близнеца" и этическая сторона вопроса, о которой в медицине предпочитают молчать.
— Мы имеем дело с феноменом, который невозможно объяснить, — начал профессор, когда в комнате собрались лучшие умы больницы. — У "паразита" зафиксирована примитивная мозговая активность. Он реагирует на внешние раздражители. Возможно, он даже чувствует боль. Если мы проведем операцию и отделим его, он умрет, потому что его органы недоразвиты. Если мы оставим всё как есть — через год-два он разрастется настолько, что разорвет Марийку изнутри.
— А девочка? — спросил детский психолог. — Она знает. Она все эти годы чувствовала шевеление. Для нее это не враг. Убивая его, мы убиваем часть ее психики.
Тишина была гробовой.
На следующее утро Марийку навестила мать. Девочка сидела на кровати и гладила свой огромный живот, напевая детскую колыбельную, которую мать пела ей самой в младенчестве.
— Мам, смотри, оно успокаивается, когда я пою, — улыбнулась Марийка. — Оно толкается, когда радуется. А вчера, когда доктор пришел, оно испугалось. Я чувствовала. Оно сжалось в комочек.
Мать зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она смотрела на дочь и понимала: спасая одну дочь, они обрекают на смерть другую сущность. Сущность, которую Марийка уже успела полюбить.
— И знаешь, мам, — шепотом добавила девочка, поманив мать поближе. — У него есть имя. Я его назвала Даниэль. Оно говорит, что Даниэль — мальчик. И оно боится темноты, когда мы выключаем свет.
Мать потеряла сознание. А когда очнулась, профессор уже подписывал документы на операцию, которую никто в мире никогда не делал: операцию по разделению двух десятилетних сиамских близнецов, один из которых жил внутри другого. Шансов, что выживут оба, не было. Врачам предстояло решить, кого они убьют на операционном столе.
ПОДПИШИСЬ 👇
