ПРОДОЛЖЕНИЕ
— Закрыта была! — воскликнула учительница. — На молнию!
— Тогда тем более. Обыск проводили?
— Я… я посмотрела рюкзак… — она начала отступать к столу.
— Самоуправство, — констатировал полковник. — Теперь досмотр проведем мы. Сержант, понятых.
Осмотрели все. Рюкзак, карманы Егора, даже под парту заглянули. Пусто.
— Ну что, гражданка учитель, — Борис повернулся к ней. — У парня денег нет. Вынести он их не мог — вы его тут мариновали час. Спрятать не успел бы. Теперь вашу сумочку к осмотру.
— Зачем? — она прижала сумку к груди. — Я же говорю, пропали!
— А затем, чтобы исключить версию ложного доноса. Давайте-давайте.
Она с неохотой поставила сумку на стол. Черный кожзам, потертый на ручках.
Сержант начал выкладывать содержимое: помада, ключи, влажные салфетки, пустой кошелек.
— Денег нет, — развела она руками. — Я же говорила!
Борис взял сумку. Покрутил в руках.
— А это что за карман? Внутренний, на подкладке.
— Ой, да он сломан! — Галина Петровна махнула рукой, но я заметил, как бегает её взгляд. — Я его сто лет не открывала, там молния расходится. Туда ничего не положить.
— Проверим, — спокойно сказал полковник.
Он потянул за «собачку». Молния шла туго, зажевывая ткань. Видимо, она действительно заедала. Борис дернул сильнее.
Вжик.
Карман открылся.
Внутри, плотно прижатые к стенке, лежали сложенные красноватые бумажки.
В классе стало так тихо, что я услышал, как тикают часы над доской.
Борис медленно достал деньги. Пять купюр.
— Ваше? — спросил он ледяным тоном.
Галина Петровна смотрела на деньги так, будто это были ядовитые змеи. Её лицо стало цвета мела, которым пишут на доске.
— Я… я… — наконец выдавила она. — Я утром… в маршрутке боялась, что вытащат… переложила в дальний… и… забыла…
Она подняла глаза. В них был ужас. Не раскаяние — страх за свою шкуру. Она посмотрела на директора, который демонстративно отвернулся к окну. Посмотрела на детей, которые снимали всё на телефоны из-под парт. Посмотрела на меня.
— Забыла она, — усмехнулся Борис. — А парня вором ославила на всю школу. И отца на деньги разводила. Знаешь, как это называется? Статья 163. Вымогательство. Плюс клевета. а так же превышение полномочий. Плюс неисполнение педагогических обязанностей. Миша, пишешь заявление?
Я посмотрел на неё. Вся её спесь, всё величие «педагога высшей категории» рассыпалось в прах. Передо мной стояла жалкая, перепуганная тетка, которая понимала, что жизнь её только что рухнула.
— Егор? — я повернулся к сыну.
Он смотрел на учительницу. Без злости. Скорее, с каким-то взрослым удивлением: «И вот этого человека я боялся?»
— Пап, пошли отсюда, — тихо сказал он. — Душно здесь.
Я кивнул Борису.
— Не будем марать руки, командир. Бог ей судья. Ей с этим жить.
Галина Петровна вдруг всхлипнула и осел на стул, закрыв лицо руками.
— Вы свободны, — сказал ей директор ледяным тоном. — Зайдите ко мне через час за трудовой. По статье уволю, если сама не напишешь.
Мы вышли на крыльцо школы. Ветер ударил в лицо, свежий, холодный.
Борис пожал мне руку.
— Ты, Миша, слишком добрый. Я бы её закрыл на пару суток, чтоб подумала.
— У неё волчий билет теперь, Боря. Город маленький. Это хуже тюрьмы. Спасибо тебе.
— Бывай. Сыну привет, — он подмигнул Егору. — Держись, пацан. Прав тот, за кем правда.
Мы шли домой через парк. Егор молчал всю дорогу, только крепко сжимал лямку рюкзака.
— Пап, — сказал он уже у подъезда.
— А я ведь правда думал, что никто не поверит. Она так уверенно говорила.
— Уверенность — это маска, сын. Чем громче человек кричит о своей правоте, тем больше ему есть что скрывать. Запомни это. И запомни: я всегда за тебя. Всегда.
Он кивнул и впервые за этот день улыбнулся. Не испуганно, а нормально, по-детски.
Вечером мы ели пельмени. Самые обычные, магазинные, но казалось, что вкуснее еды я не пробовал. Егор уплетал за обе щеки, а я смотрел на него и думал, что Лена была бы довольна. Мы справились. Без истерик, без мести, по-людски.
