Бандиты кинули её в лесу и уже праздновали, но за нее вступился тот, кого боялась вся округа...
Леся поняла, что помощи не будет, когда красные огни грузовика исчезли между деревьями. До этого в ней ещё держалась тонкая, нелепая надежда: сейчас остановятся, посмеются, вернут карту, скажут, что просто напугали. Но мотор ушёл вниз по зимнику, лес сомкнулся за ним, и мороз сразу стал другим — не погодой, а приговором.
У неё забрали всё, что могло вывести к людям: планшет, компас, лыжи, нож, записи. Оставили только две старые спички и чужие валенки, сунутые водителем в последний момент, будто жалкая попытка откупиться от собственной вины. Галайда даже не оглянулся. Для него дело было закончено: девушка увидела мешки под третьей половицей, значит, должна была исчезнуть вместе со своим маршрутом.
К вечеру Леся уже не чувствовала пальцев на левой ноге. Снег проваливался под каждым шагом, лес стоял стеной, а стволы лопались от мороза так сухо, будто кто-то бил палкой по пустым доскам. Она не пошла туда, куда ей указали бандиты. Если они показали просеку, значит, там была не дорога, а смерть.
Ночь она пережила под корнями упавшего кедра. Первая спичка погасла сразу. Вторую Леся зажигала так, словно держала в пальцах не огонь, а последнюю возможность остаться человеком. Маленькое пламя дало ей несколько часов, но не спасение. К утру нога стала чужой, горло саднило, а в голове то и дело звучали голоса, которых не было.
И только собачий лай, далекий и почти нереальный, заставил её подняться. На ручье она увидела свежий человеческий след — валенок в галоше. По правилам надо было идти вниз по течению, но след вёл вверх, туда, где между кедрами тянулась тонкая серая нитка дыма.
Леся добралась до зимовья почти на последнем дыхании. У двери лежала лайка, а на пороге стоял седой старик с лицом тёмным, как кора. Он смотрел на неё так, будто ждал именно этой минуты, и Леся ещё не знала: за неё сейчас вступится тот, кого боялась вся округа...
