Помело
MAX ·
Когда перед обедом русоволосая улыбчивая Аля зашла проверить самочувствие маленького пациента, Миша решился спросить, когда же вернётся Вадик.
— Его после операции перевели в радиологический корпус, — терпеливо объяснила медсестра. — Будут готовить к лучевой терапии.
— Значит, я теперь один буду? — уточнил Миша, который мало что понял из ответа Али.
— Пока да, — кивнула она. — Но ведь у тебя последний курс винкристина остался, потом операция. Я передам в радиологию, чтобы тебя по возможности подселили к Тарасову.
Юный пациент насупился и замолчал. Упоминание о приближающейся операции напугало его, так что за обедом и без того слабый аппетит окончательно пропал.
Гулял сегодня Миша один. Погода будто вторила его глухой тревоге: небо затянули тяжёлые тучи, вдалеке угрожающе ворчал гром.
— А где твой мелкий приятель? — вдруг раздался за спиной неприятный, грубоватый голос.
Миша обернулся и увидел светловолосого и голубоглазого Пашу из соседней палаты.
Паша был детдомовский и считал себя гораздо умнее прочих детей. Неизбалованный родительской лаской, озлобленный, в неполные одиннадцать лет не имевший собственного телефона, он частенько затевал драки и не раз попадался на попытках своровать чужие фрукты и сладости.
— Его сегодня утром увезли на операцию, — робко ответил Миша. — А больше я его не видел.
— Зарезали, значит, — деловито покивал Паша. — Ну ниче, бывает...
— Нет, — активно замотал головой собеседник. — Он теперь в другом месте лежит. Так медсестра сказала.
— Ага, морг называется, — ядовито ухмыльнулся детдомовец правой стороной рта. — А медсестра тебе соврала, чтобы ты с испуга истерику не закатил и не сбежал. Взрослые всегда врут. Умер твой Вадик, так и знай.
— Неправда! Это неправда! — в исступлении закричал Миша.
Он почувствовал, как засвербело в носу и, поспешно развернувшись, кинулся прочь, всхлипывая и размазывая по щекам горячие слёзы.
Скукожившись на скамейке за углом больничного корпуса, где они с Вадиком обычно кормили жившую здесь при подсобном помещении Луну, Миша горько рыдал.
Вдруг возле мальчика возникла белая кошка – так луч света пробивается сквозь чёрные тучи на ночном небе.
Луна потёрлась о ноги и, не получив в ответ привычной ласки, запрыгнула на скамейку. Миша всхлипнул и протянул к кошке руку, будто видя в ней последнюю надежду, спасительный буй в закручивающем его свирепом океанском потоке.
— Вадик умер, — дрожащим голосом проговорил Миша и снова заплакал.
Луна замурчала и боднула его, выпрашивая угощение. Мальчик протянул кошке нетронутую котлету и, пока белая красавица ела, поведал ей о своих недетских горестях:
— У меня операция скоро, а мне так плохо. Есть совсем не хочется, даже пюре. Живот болит, и тошнит постоянно. И руки тоже болят от бесконечных уколов – вот, посмотри.
Как же я смогу выздороветь, если Вадик – и тот не смог? А ведь он вон какой был... Весёлый. И не скажешь, что болеет. Никогда не плакал.
А теперь его нет, так Пашка сказал. И меня скоро не станет. Представляешь, вот придёшь ты – а котлеты нет. Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Потому что некому будет её принести...
Так они сидели вдвоём на скамейке: белая кошка и бледный мальчишка.
Миша ещё долго разговаривал с Луной, чувствуя, как от её спокойного мурлыканья становится чуточку легче.
Слёзы постепенно иссякли, как и поток жалоб. Остались только пыльная шерсть под детской ладошкой и готовность бороться до конца.
— Луна, опять попрошайничаешь? — с наигранной строгостью спросил местный дворник, выходя из подсобки.
Всё это время он просидел внутри и слышал каждое Мишино слово.
— Она нет, я сам ей котлету принёс, — тут же вступился юный пациент, опуская заплаканное лицо и не прекращая гладить довольную кошку.
— Тебя как звать-то? — поинтересовался работник.
— Миша.
— А меня Степан Игнатьич. Что ж, Миша, скоро ты, как видно, на поправку пойдёшь, — покивал старик, начиная работать метлой и как бы не особенно интересуясь разговором.
— Откуда вы знаете? — округлил глаза собеседник и неосознанно сполз
