Помело
MAX ·
На другой день старика у остановки не было. Кошки сидели на бордюре и ждали. Рыжий кот глядел то на меня, то на угол дома – будто спрашивал: ну и где он?
У меня в сумке были пакетики, купленные сама не знаю зачем. Я выдавила еду на блюдце:
— Ешьте, артисты, — сказала я. И испугалась собственного голоса. Потому что сказала его словами.
Он не пришёл и назавтра. Я узнала у дворника адрес и пошла. Семён Матвеевич открыл небритый, бледный.
— Вы живы?
— Пока да. Спасибо за уточнение.
В квартире было чисто, но бедно. На подоконнике – целая коробка пакетиков для кошек. У двери миска: чистая, сухая, пустая. На стене фотография молодой женщины у моря, на руках тёмная кошка с белой грудкой.
— Жена?
— Нина. Семнадцать лет прожили…
Есть вопросы, которые не задают. По лицу видно всё.
В холодильнике – половина луковицы, масло, банка огурцов. Я сварила гречку.
— Себе пожалели, а кошкам корм купили... — заметила я ворчливым тоном.
— Они уличные. Им тяжело.
— Вы тоже не богатырь.
— Я уже пожил.
— А они, значит, нет?
Он улыбнулся, и лицо стало моложе.
На следующий день я кормила кошек одна. Рыжий подошёл первым, обнюхал миску и сел рядом – будто принимал у меня смену. Валентина Сергеевна налетела с Лордом:
— Это запрещено!
— Кем? Собрание было?
Лорд тявкнул на рыжего. Кот не двинулся, посмотрел на йорка, как взрослый на капризного ребёнка.
Я осталась сидеть с пустыми пакетиками и поняла, что мне хорошо. Без опеки, без больничного запаха, без страха. Жизнь не стала легче – она просто снова стала моей.
Через три дня Семён Матвеевич вышел во двор.
— Место занято, — сказала я.
— Я могу постоять.
— Ладно уж, садитесь…
Кошки окружили его, тёрлись о ноги. Рыжего, оказалось, звали Адмирал – грудь вперёд и всех строит. Ел первым, а если кто из молодых лез без очереди, бил лапой коротко и обидно. Похож.
С того дня я узнавала их по именам. Пушинка ела последней, Косой подходил боком из-за больной лапки, Чернильник спал на капоте серой «девятки».
Раньше думала: кошка и кошка, серый комок. А у каждой свой характер. Надо только смотреть дольше секунды. Люди, впрочем, устроены так же…
Валентина Сергеевна собирала подписи «за порядок». Люди подписывали охотно – подписывать против чего-нибудь легче, чем думать. Лена тоже встревожилась:
— Мам, я переживаю. Ты после операции.
— А мне нельзя жить? Ты видишь меня больной, а я себя помню другой.
Она посмотрела внимательно – будто впервые увидела не пациентку, а мать.
— Хорошо. Только телефон всегда с собой бери.
Назавтра случилось то, после чего двор перестал смеяться над кошками. Был сильный ветер. Тополь у остановки скрипел.
— Не нравится мне он, — сказал Семён Матвеевич. — Пустой. Спилить бы… Звонил в управляющую, говорят, заявка принята.
К обеду ветер разошёлся. Девочка лет пяти из третьего подъезда пошла к остановке, где невозмутимо сидел Адмирал.
— Киса, — протянула она руку.
И в этот момент тополь треснул — звук короткий и сухой, как переломленная кость.
Семён Матвеевич вскочил, бросился, схватил девочку за капюшон, рывком дернул к себе, споткнулся о ту самую плитку, упал. Ветка рухнула на остановку, крыша зазвенела, стекло посыпалось.
