Публикация от 23 июня 2026

Потом пошёл к нему. Не торопясь, не крадучись. Так идут не к хозяину даже, а к звуку, который когда-то значил: не бойся. Двор выдохнул. — Так это ваш кот?! — звонко спросила Римма Павловна. Римму во дворе любили. Она была активистка: все телефоны записаны, все подъездные дела на ней, все объявления под её рукой. Это она вызвала отлов – санитария, дети болеют, порядок должен быть. Теперь она смотрела на Гурама с тем тихим удовольствием, с каким человек находит виноватого. — Значит, это вы их и плодите, — сказала она на весь пятачок. — Подкармливаете, вот и убирай потом за вами. Так я и знала! Гурам не ответил. Он только коротко кивнул отловщику, словно давая понять, что здесь больше делать нечего, и ушёл в подъезд. Дверь за ним хлопнула. Кот остался. И я, грешным делом, поверила Римме. Кот послушался Гурама – значит, хозяин. В школе у меня тоже бывало: на кого класс показал, тот и виноват. Потом разбираешься – нет, не виноват. А первое слово уже прилипло к человеку, как репей. — Видали? — Римма обвела двор взглядом. — А с виду одуванчик. Кто-то хохотнул. Я не хохотнула. Но и не сказала ничего. А ведь молчание – это тоже слово. Только без голоса. На другой день выяснилось, что хозяином Гурам не был. Кот к нему не лез. Я видела своими глазами: Гурам выставил у подъезда блюдце, отошёл в сторону, а кот прошёл мимо и даже носом не повёл. Спал он в сирени у моего крыльца, ходил за мной до магазина и обратно, будто давно меня знал. А слушался всё равно только Гурама. Я попробовала позвать, дёрнул меня чёрт: — Кис-кис-кис. Кот зевнул и отвернулся. Мне даже обидно стало. У меня восемнадцать лет жила персидская кошка Муся. Она меня по шагам в подъезде узнавала, встречала у двери, хвостом водила по ногам. А этот, серый, уличный, будто мной брезговал. Зато стоило Гураму через двор цокнуть – кот шёл к нему, как по нитке. Однажды я перехватила Гурама у мусорных баков: — Не ваш, говорите? — Не мой. — А слушается отчего? Он помолчал. Я заметила, что слова он доставал не сразу, а будто с дальней полки, куда редко заглядывают. — После, — сказал он наконец. И ушёл… Дома Оксана спросила, чего это я вожусь с этим бирюком, от которого весь двор нос воротит. Я хотела объяснить – и не смогла. Потому что объяснять было нечего. Был только серый кот под машиной, два коротких цоканья и то странное чувство, когда человек вроде грубый, а рука у него осторожная. Римма тем временем пустила по подъездам листок: «За очистку двора. Подпись, квартира». Поймала она меня на площадке между этажами. Там у неё стоял фикус – большой, блестящий, с тёмными листьями. Римма протирала эти листья тряпочкой и разговаривала с растением тихо, ласково, как с ребёнком. — Лидочка, — сказала она, — сын-то у вас в управляющей? Шепнули бы. Один звоночек – и вопрос с бродячими животными решен… — С какими бродячими животными, Римма Павловна? Кот один. — Сегодня один, завтра десять. Я ж о людях беспокоюсь… Она поправила сумку и снова провела тряпочкой по фикусовому листу. Лист блеснул, как вымытый дождём. И я почему-то вспомнила Армавир. У нас там сосед держал голубятню. Голубей своих любил – чистил им ящики, гонял в небо, смотрел, как они кружат над крышами. А соседскую собаку, что под забор лазила, травил отравой. И ничего у него в голове не спорило одно с другим. Голуби жили отдельно. Собака отдельно. Вот и у Риммы Павловны: фикусам – ласковое слово и мокрая тряпочка, а коту – отлов. Я тогда впервые посмотрела на неё косо. Потом был случай с мальчишкой… Пацан гонял мяч по двору, мяч закатился под «Ниву». Мальчишка полез следом, прямо на коленях, головой под машину. Тут вышел Гурам. — Отойди. Пацан надулся. Кто-то из соседей зашептал: опять, зверь, ребёнку слова доброго не скажет. А Гурам сам опустился на колено. Кость у него хрустнула так, что я услышала. Он сунул руку под днище и вытащил оттуда вовсе не мяч, а кота. Кот забился от чужой собаки к самым колёсам и сидел там, сжавшись в серый комок.