Помело
MAX ·
Потом пошёл к нему. Не торопясь, не крадучись. Так идут не к хозяину даже, а к звуку, который когда-то значил: не бойся.
Двор выдохнул.
— Так это ваш кот?! — звонко спросила Римма Павловна.
Римму во дворе любили. Она была активистка: все телефоны записаны, все подъездные дела на ней, все объявления под её рукой.
Это она вызвала отлов – санитария, дети болеют, порядок должен быть. Теперь она смотрела на Гурама с тем тихим удовольствием, с каким человек находит виноватого.
— Значит, это вы их и плодите, — сказала она на весь пятачок. — Подкармливаете, вот и убирай потом за вами. Так я и знала!
Гурам не ответил. Он только коротко кивнул отловщику, словно давая понять, что здесь больше делать нечего, и ушёл в подъезд. Дверь за ним хлопнула.
Кот остался.
И я, грешным делом, поверила Римме.
Кот послушался Гурама – значит, хозяин. В школе у меня тоже бывало: на кого класс показал, тот и виноват. Потом разбираешься – нет, не виноват. А первое слово уже прилипло к человеку, как репей.
— Видали? — Римма обвела двор взглядом. — А с виду одуванчик.
Кто-то хохотнул.
Я не хохотнула. Но и не сказала ничего. А ведь молчание – это тоже слово. Только без голоса.
На другой день выяснилось, что хозяином Гурам не был.
Кот к нему не лез. Я видела своими глазами: Гурам выставил у подъезда блюдце, отошёл в сторону, а кот прошёл мимо и даже носом не повёл.
Спал он в сирени у моего крыльца, ходил за мной до магазина и обратно, будто давно меня знал. А слушался всё равно только Гурама.
Я попробовала позвать, дёрнул меня чёрт:
— Кис-кис-кис.
Кот зевнул и отвернулся.
Мне даже обидно стало. У меня восемнадцать лет жила персидская кошка Муся. Она меня по шагам в подъезде узнавала, встречала у двери, хвостом водила по ногам. А этот, серый, уличный, будто мной брезговал.
Зато стоило Гураму через двор цокнуть – кот шёл к нему, как по нитке.
Однажды я перехватила Гурама у мусорных баков:
— Не ваш, говорите?
— Не мой.
— А слушается отчего?
Он помолчал. Я заметила, что слова он доставал не сразу, а будто с дальней полки, куда редко заглядывают.
— После, — сказал он наконец. И ушёл…
Дома Оксана спросила, чего это я вожусь с этим бирюком, от которого весь двор нос воротит.
Я хотела объяснить – и не смогла.
Потому что объяснять было нечего. Был только серый кот под машиной, два коротких цоканья и то странное чувство, когда человек вроде грубый, а рука у него осторожная.
Римма тем временем пустила по подъездам листок:
«За очистку двора. Подпись, квартира».
Поймала она меня на площадке между этажами. Там у неё стоял фикус – большой, блестящий, с тёмными листьями. Римма протирала эти листья тряпочкой и разговаривала с растением тихо, ласково, как с ребёнком.
— Лидочка, — сказала она, — сын-то у вас в управляющей? Шепнули бы. Один звоночек – и вопрос с бродячими животными решен…
— С какими бродячими животными, Римма Павловна? Кот один.
— Сегодня один, завтра десять. Я ж о людях беспокоюсь…
Она поправила сумку и снова провела тряпочкой по фикусовому листу. Лист блеснул, как вымытый дождём.
И я почему-то вспомнила Армавир.
У нас там сосед держал голубятню. Голубей своих любил – чистил им ящики, гонял в небо, смотрел, как они кружат над крышами.
А соседскую собаку, что под забор лазила, травил отравой. И ничего у него в голове не спорило одно с другим. Голуби жили отдельно. Собака отдельно.
Вот и у Риммы Павловны: фикусам – ласковое слово и мокрая тряпочка, а коту – отлов.
Я тогда впервые посмотрела на неё косо.
Потом был случай с мальчишкой…
Пацан гонял мяч по двору, мяч закатился под «Ниву». Мальчишка полез следом, прямо на коленях, головой под машину. Тут вышел Гурам.
— Отойди.
Пацан надулся. Кто-то из соседей зашептал: опять, зверь, ребёнку слова доброго не скажет.
А Гурам сам опустился на колено. Кость у него хрустнула так, что я услышала. Он сунул руку под днище и вытащил оттуда вовсе не мяч, а кота.
Кот забился от чужой собаки к самым колёсам и сидел там, сжавшись в серый комок.
