Публикация от 12 мая 2026

Я залезла на стремянку, которую принес Никита (он в любой деревенской истории появляется сам, как шмель на запах варенья), и постучала костяшками в темнеющую дуплинку. Ответ был внятный: тёплое, ласковое гудение. Я приподняла отслоившуюся кору — и увидела под ней тонкие "кирпичики" прополиса, аккуратно уложенные, как мозаика. Дикая колония медоносных пчёл жила в яблоне лет, наверное, семь. Не пасека, а город в дереве. — Ой-ё, — выдохнула Аграфена Петровна, и в голосе её было не "ой-ой-ой", а "ой-ё..." — то, чем встречают хорошую новость, которую ждали, но боялись признаться. — Так это она, значит, мне всю грядки опыляет? А я её ругаю. Бестолковая я баба... — Вы — нормальная баба, — сказала я. — Просто вы не знали. Яблоня у вас работает пасекой. Пчёлы из неё идут по всей улице. Потому у Машки помидоры "с завязью как у тёщи на именинах", потому у тёти Дуни кабачки "ломятся", потому у вас сливы "роятся". А она сама без партнёра — "поёт в пустоту". Аграфена Петровна опустилась на лавку. В её глазах вспыхнуло то выражение, которое я чаще всего вижу у стариков, когда мы находим правильное слово: в них одновременно жалко прожитые усилия "не туда" и радостно за то, что, оказывается, "туда" было всё время — просто в другом месте. — Вот кому она силы-то отдавала... — сказала она тихо. — Пчёлам. И всем нашим. А я на неё рукой замахивалась — "срублю". Дура. — Не дура, — повторила я. — И рубить не надо. Мы ей дадим жениха. — Мне бы себе такого в молодости, — вздохнула она и улыбнулась, — а яблоне — давай. План сложился быстро: найти по дворам сорт, который цветёт с ней в унисон (я проверю по фенологии; опыт подсказывает, что что-то из ряда "Мельба" или "Грушовка московская" попадёт), привить одну-две ветки опылителя прямо в крону и посадить рядом ещё одно "мальчишеское" дерево — ранетку или декоративную яблоню-крабаппл, которая всегда цветёт щедро и отдаёт пыльцу охотно. А пока — подправить здоровье: убрать конкурирующие "волчки", освободить зону корней от забора, пролечить старые раны варом, не ковыряя пчёл, и повесить табличку: "Здесь живут". — Вика, — спросила Аграфена Петровна, когда я обвязывала розовыми ленточками ветви для будущих прививок, — а ты уверена, что пчёлок не обидим? Они ж у меня как жильцы без договора — не выгонят ли? — Если не трогать дупло железом, не дымить "для храбрости", оставить вход сухим и тёплым — останутся, — ответила я. — А весной на цветах у вас будет такое пение, что вы забудете ругаться на яблоню. — Я-то забуду, — вздохнула она. — Только бабки мои не забудут: "Ага, понаехали пчёлы, теперь не пройти". Я им скажу: "А ну у своих кабачков спросите, кто им невесту нашёл". Никита прислушивался, затылок чесал. Он у нас был человек простых решений: — А можно им дом сделать? Ну, чтобы они не только в дырке жили? Пчельник, что ли... Я даже видел в интернете "колоды", где пчёлы живут как хотят. — Можно, — сказала я. — Только осторожно. Мы поставим рядом пустую колоду — вдруг им понравится переехать "на лето". И сделаем табличку "Пчёлы — свои" для сердитых прохожих. Вечером мы с Никитой принесли из мастерской старую полую колоду — настоящий "дом для пчёл" без рамок, как в старину, только с крышечкой-откидушкой, чтобы можно было раз в год подсмотреть, живы ли. Рауф помог усадить на кирпичи, чтобы не тянуло сыростью. Яблоня, кажется, одобрительно покряхтела ветвями. Весна на эту улицу пришла одним махом: из-под снега на огорожке вылез синий подснежник, у Маратика в булочной стали пахнуть куличи, а над яблоней Аграфены Петровны поднялся звук. Не ревение — шёлковое, густое жужжание, как платок на ветру. Пчёлы входили и выходили, как приличные люди: не мешали соседям, работали и смеялись. Я пришла с прививочным ножом и тихим "здорова". — Смотри, — позвала Аграфена, — кто у меня ночует! — и показала на корни.