Публикация от 12 мая 2026

Яблоня, которая не плодоносит — кому она отдавала силы все эти годы. Вика Белавина Снег ещё лежал на огородах, но дорожки уже набрались весенней воды, как губка — молока. Я шла к дому тёти Аграфены и тащила в рюкзаке секатор, садовый вар, рулетку и горсть ленточек для пометок. Меня позвали "посмотреть яблоню, которая упёрлась характерами и не плодоносит пятнадцатый год". На крыльце стояла сама Аграфена Петровна — сухонькая, с серебристой косой, заколотой костяной шпилькой, — и вместо "здравствуйте" сказала с досадой: — Яблоня у меня — стыд и позор. Цветёт — как невеста, а потом пусто. Ни деточке, ни птичке. У кого не спроси — всем яблоки, а у меня — "вёсна-вёсна и опять ничего". Соседки смеются: "у тебя дерево-пофигистка, красуется". А я ей и золу, и навоз, и молитвы — толку ноль. Я посмотрела через калитку — и поняла, о чём речь. Посреди двора стояла высокая яблоня, светлая кора с рыжими подтеками, ветви как руки балерины — тонкие и упрямые. На южной стороне — качели из старого ремня, на северной — лохматая борода из лишайников, как добрый дедов шарф. Ветра не было, а в кроне гудело — не громко, ровно. — Слышите? — спросила я. — Чего? — насторожилась тётя. — Опять скажете, что у меня в голове? У меня там свои пасеки, конечно, но я пока при уме. — Пчёлы у вас в голове, — улыбнулась я. — В голове яблони. Гудит. Аграфена Петровна моргнула и, как ребёнок, подняла глаза: "и правда". С яблонями у меня личные отношения: я их лечу, слушаю, иногда прививаю "под чужой характер". Но главное — научилась за годы смотреть не только на ствол и цветы, а на связи. Кто к кому ходит, кто на ком живёт, кто кого кормит, даже если не яблоками. Я обошла дерево по кругу. Крона — богатая, но вытянутая, как будто тянется к одному-единственному солнцу на небе и не хочет делиться. На штамбе — старая рана, зажившая, но с полым "карманом". Ветви на концах давали прошлогодние "волчки" — гладкие вертикальные побеги, которые любят тянуть на себя соки и жизнь. На земле — прошлогодние лепестки, коричневые, как чайная заварка. В стороне — куст шиповника, огрызок забора, который врос в корни, и широкий камень, под которым было пахучее убежище — мышиное или ежиное. Я понюхала воздух: яблоня пахла влажной корой, мёдом и почему-то прополисом. — Аграфена Петровна, — сказала я, — давайте по порядку. Сколько лет ей? — Да кто её считал, — пожала плечами она. — Мне в девяностые её дал сосед Степан: "Сеянка, говорит, сильная, вымахает". Вымахала. Только она как девушка: накрахмалится, нарядится, пококетничает — и "до свидания". — Сеянка — значит, выросла из семечки, не сортовая, — уточнила я. — А прививок на ней не было? — Степан говорил: "она сама по себе". Я пыталась чего-то там прививать по книжке, но у меня руки дрожат, да и жалко было — режешь её живую... Я кивнула. Сеянки часто оказываются "певцами без партнёра": цветут широко, обильно, лепестки — как салфетки на празднике, а завязей нет. Не потому что "ленится", а потому что ей нужен сосед-опылитель, да ещё и подходящий по времени цветения. А вокруг — грушeвая аллея, пара слив да поздняя "Антоновка" за сараем, которая цветёт позже и поёт "не в ту тональность". — С кем она тут дружит весной? — спросила я. — Рядом есть яблони, которые цветут в один день? — Раньше у Машки на углу цвела — мы даже на спор считали, у кого раньше "салфетки" — у неё или у меня. Да Машка к детям переехала, яблоню срубили. И тётя Дуня свою старую ещё до пандемии спилила — мол, тень. Остались — вот, грушки да сливы. Сливы от неё, кстати, родят как с ума сошли. Может, она у них силы сосёт? — Не сосёт, — сказала я. — Но, кажется, отдаёт.