Помело
MAX ·
Персик обиженно фыркнул, когда первая тяжелая капля звучно щелкнула его по макушке. Он огляделся и, не раздумывая, нырнул под густые лапы огромной старой ели, росшей прямо на границе двух участков возле самого забора.
В то же время Ариадна, спасаясь от очередной порции «мудрости» Снежинки, тоже оказалась неподалеку. Дождь застал ее врасплох.
Испуганно обернувшись, она заметила надежное темное укрытие. Два прыжка, шорох хвои, приветственный смолистый запах – и она в безопасности.
Ариадна не сразу поняла, что в этом чудесном месте она не одна. А когда ее глаза привыкли к полумраку и она осознала, кто составляет ей компанию, кошка буквально оцепенела.
Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как бьются капли о жесткие иглы ели.
— Льет, как из ведра, — наконец выдавил Персик.
Он чувствовал себя нелепо: мокрый, с прилипшей к бокам шерстью, он совсем не походил на «каменную скалу».
— Это точно, — едва слышно прошептала Ариадна. — Только… только не смотри на меня, пожалуйста. Снежинка говорит, что кошки под дождем выглядят жалко. А я не хочу, чтобы ты видел меня такой.
Персик, который до этого момента внимательно изучал шишку, внезапно поднял голову. Его взгляд, словно мощный магнит, притянулся к ее глазам.
В полумраке еловых лап зрачки Ариадны светились таким пронзительным, чистым теплом, что все стены, которые он строил годами, рассыпались в мелкую труху.
— Твоя Снежинка ничего не понимает, — вдруг твердо произнес он. — Ты выглядишь как… как самая прекрасная утренняя звезда, которая просто решила искупаться в чистой воде.
Ариадна замерла, боясь дышать. Ее хвост, вопреки всем инструкциям, непроизвольно и нежно коснулся его рыжего бока. Персик, почувствовав этот импульс, продолжил:
— А мой приятель Тиша – старый, ворчливый пень. Он перепутал осторожность с обычной трусостью. Знаешь, Ари… мое сердце уже было когда-то разбито вдребезги. Мне казалось, что там одна лишь пустота…
Но когда я вижу тебя, мне совсем не страшно. Даже если это ловушка – я готов в нее попасть.
Под старой елью, пока мир снаружи захлебывался в яростных потоках воды, два одиночества наконец заговорили на языке, который не нуждался в переводах.
Они рассказывали друг другу о своих страхах, о том, как зябко бывает длинными ночами, когда ветер воет в печной трубе. Такие разговоры, как известно, сшивают души невидимыми шелковыми нитями, которые крепче любых стальных цепей…
Прошло два дня.
Поселок «Малахит» преобразился до неузнаваемости. Дождь умыл лица домов, оставив после себя хрустальную тишину и пьянящий запах обновленной земли.
По главной улице, совершенно не заботясь о приличиях и посторонних взглядах, шли двое. Крупный кот нежно-персикового окраса и грациозная серая кошка.
Они шли так близко, что их хвосты переплелись в причудливый узел. Им было абсолютно все равно, что подумают соседи или пролетающие мимо воробьи.
А у забора дома номер двенадцать разыгрывалась сцена, достойная пера самого великого драматурга. Если бы драматурги, конечно, сочиняли пьесы о кошках.
Тиша, гроза всех местных псов, сидел на скамейке и с нежностью, граничащей с безумием, вылизывал белое ушко Снежинки.
А Снежинка, та самая «неприступная скала», мурлыкала громко и самозабвенно.
— Знаешь, Тишенька, — ворковала она, прикрыв глаза, — я ведь всегда чувствовала, что за этой твоей напускной грубостью скрывается тонкая, ранимая душа поэта. Мы, кошки, ведь больше всего на свете ценим именно искренность и тепло.
— Разумеется, дорогая, — отвечал Тиша, полностью вычеркнув из памяти свои лекции о женском коварстве. — Главное в отношениях – это полное, безоговорочное доверие. С самой первой секунды. Я всегда пытался втолковать это Персику, но он, бедняга, такой тугодум… Все воспринимает слишком буквально.
Луна в чернильном майском небе была похожа на головку золотистого сыра, а звезды – на искры от вечного костра, который теперь грел четыре маленьких сердца.
И в этом огромном, пахнущем черемухой мире они больше никогда не столкнутся с одиночеством…
ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ
