Помело
MAX ·
Сахар Победы
Сушкины истории. Яндекс Дзен
Моя бабушка Шура не любила отмечать День Победы.
Не потому, что не помнила. А потому что помнила слишком хорошо.
Каждый год девятого мая она уходила в свою комнату, включала радио и слушала «Вставай, страна огромная!» с абсолютно сухими глазами.
Плакать бабушка разучилась в сорок третьем, когда пришла похоронка на отца. А через три дня ‒ письмо от него же, живое, с полевой почты.
– Ошибка вышла, – говорила нам бабушка. – Папа вернулся. Без ноги, зато с орденом.
Мы, внуки, смеялись над этой историей.
Потом, став взрослыми, смеяться перестали.
***
Война пришла в жизнь бабушки не с бомбежкой. Война пришла с голодом.
Сначала пропал сахар. Совсем. Мать сказала:
– Шура, сладкого больше не будет.
Шура не поверила.
Ей было всего семь, в ее мире сахар был всегда. Он лежал в сахарнице, белый, кусочками. Его можно было стащить, когда мама отвернется, сунуть в рот и хрустеть, прикрывая рот ладошкой.
Потом пропал хлеб. Он стал по карточкам. Серый, с лебедой. Шура научилась есть его с солью, потому что масла не было уже давно, и она даже не помнила его вкус.
Потом пропал отец. Ушел в июне, сказал:
– Я быстро.
Быстро не получилось.
Мать работала в военном госпитале – санитаркой. Приходила домой в сером халате, пахнущем йодом и кровью. Не плакала. Никогда.
– Мам, а папа вернется? – спрашивала Шура.
– Вернется.
– А когда?
– Когда сахар появится в магазинах.
И Шура ждала сахар.
***
В сорок третьем под Котельниково пришел эшелон с ранеными.
Мать сказала:
– Шура, нужно помочь. Наносить воды, поменять повязки. Понимаю: страшно. А ты не смотри. Но помочь надо…
Шура смотрела. И привыкла.
Однажды одному молоденькому лейтенанту, без обеих ног, читала вслух «Донские рассказы» Шолохова. Лейтенант не слушал. Смотрел в потолок и молчал.
– Дядя Сережа, ты чего? – спросила Шура.
– Не доживу, – прохрипел лейтенант. – Все равно не доживу. Гангрена.
– Не говори глупости.
– Ты, девочка, иди отсюда. Нечего тебе на нас, калек, смотреть. Живи и будь счастлива.
Шура разозлилась. Пошла на склад, украла банку тушенки. Завернула в тряпку, сунула лейтенанту под подушку.
– Ешь, – сказала. – Не смей умирать. Ты обещал маме вернуться. Я слышала, как ты ночью бредил.
Лейтенант заплакал. Шура испугалась. Она думала, что взрослые мужчины не плачут.
Оказалось – плачут.
Особенно когда им двадцать лет с небольшим.
Тушенку лейтенант съел. А через два дня его увезли в тыловой госпиталь. Он выжил.
Через сорок лет нашел Шуру через программу «Жди меня». Прислал письмо: «Спасибо за тушенку. Я тогда понял: если такая маленькая девчонка не сдается, то и мне нельзя».
Бабушка Шура письмо не получила. Она уже болела, плохо видела. Мы прочитали ей вслух. Она спросила:
– Какой еще лейтенант? Врете вы все.
И улыбнулась.
***
Самый страшный день случился в феврале сорок пятого.
Пришла похоронка. На отца. Мать прочитала, положила на стол, вышла в сени.
Шура сидела на печи и смотрела на белый конверт. Потом слезла, взяла его, прочитала.
Слово «погиб» она знала очень хорошо. Но не поверила.
– Мам, это ошибка, – сказала она, когда мать вернулась.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю. Папа обещал вернуться. И ты говорила, что он вернется, когда сахар появится.
Мать заплакала. Впервые за три года. Шура обняла ее, колючую, пахнущую госпиталем, и сказала:
– Не плачь. Будем ждать.
Через три дня пришло письмо. От отца. Живое. С полевой почты. «Ранен, но жив. Скоро Победа. Целую. Отец».
Мать снова плакала. Шура улыбалась.
– Я же говорила, – радовалась она. – Сахар скоро появится.
Он появился в мае.
***
Про 9 мая 1945 года бабушка рассказывала только раз.
Однажды я спросила:
– Бабуль, а ты помнишь День Победы?
Она помнила.
– Меня дома не было, – сказала она. – Я была в поле, копала картошку. Старую, прошлогоднюю, перемерзшую. Вдруг бежит соседка, кричит:
– Шурка! Победа!
Я не поверила. Подумала: опять ошибка.
А соседка схватила меня за руку и потащила на станцию.
А там – митинг. Люди плакали. Целовались. Кто-то стрелял в воздух.
