Помело
MAX ·
Материнское предчувствие
Записки сельского фельдшера
Дело было поздней осенью, аккурат перед Казанской. В большом доме-пятистенке моей давней подруги Марьи дым стоял коромыслом. Завтра - великий день. Завтра единственный Марьин сын, Мишка наш, жениться должен был. Невесту себе выбрал под стать - Софью, девчонку с нашей фермы. Тихая она, как речка поутру, работящая, глаза светлые, добрые. Как посмотрит на Мишку - так словно солнышком его укутывает.
В избе в тот вечер жарко было, не продохнуть. Печь русская с самого утра топилась, дров не жалели. Мы с бабоньками нашими деревенскими собрались на подмогу. На столе, застеленном чистой клеенкой, гора муки белеет. Мы пельмени лепим на всю ораву свадебную. Руки в тесте, фарш чесноком да перчиком пахнет, аж дух захватывает. В сенцах холодец в тазах застывает, пироги румяные под полотенцами льняными отдыхают.
А я сижу с краешку, кружочки из теста стаканом граненым вырезаю, да всё на Марью поглядываю. Глаз у меня, сами понимаете, наметанный, сорок лет с фельдшерской сумкой по дворам бегаю. Вижу я, что подруга моя не в себе. Лицо красными пятнами пошло, дышит тяжело, то и дело за грудь хватается. Улыбается гостям, а в глазах - страх какой-то затаенный.
Ох, и досталось же Марье в свое время... Жили они с мужем, Витькой, вроде складно. А потом, когда Мишке и десяти годков не было, закрутил Витька с приезжей одной, что на почту к нам работать прислали. И ведь ладно бы просто ушел - так нет, жилы мотал, метался. А Марья всё прощала, всё надеялась. Пока однажды не застала их за околицей. Так у нее тогда сердце и надорвалось.
Витька-то сгинул потом где-то в городе, а Марья одна Мишку поднимала. И теперь, накануне сыновней свадьбы, страх тот давний, женский, её за горло взял. «А вдруг и мой таким же будет? Вдруг кровь отцовская скажется?» - так и читалось на её лице.
Мишка тоже места себе не находил. Жениху ведь по обычаю накануне свадьбы невесту видеть не полагается, вот он и слонялся по горнице, как медведь в клетке. Плечищи широкие, ручищи огромные, в праздничную рубаху не лезут. Подойдет к окну, подышит на стекло, пальцем поводит - и снова из угла в угол.
- Миша, сынок, - не выдержала Марья, утирая лоб кончиком фартука. - Ты б не маячил перед глазами-то. Сходи-ка лучше во двор, принеси из погреба капустки квашеной да огурчиков. Завтра на столы ставить, пусть в сенцах постоят, чтоб под рукой были.
Мишка с радостью за эту работу ухватился. Накинул старую телогрейку на плечи, скрипнул дверью и вышел в темноту.
Меня тоже духота совсем одолела. Печь жарит, бабоньки галдят.
- Пойду-ка я, девки, на крылечко, воздухом подышу, - говорю. - А то у самой сейчас давление скакнет, неровен час.
Вышла я в сенцы, а оттуда на крылечко деревянное. Мороз уже слегка прихватил, лужицы во дворе льдом по краям покрылись. Небо ясное-ясное, звезды как просыпанная соль блестят. Встала я в тени под навесом, где у Марьи летом виноград дикий вьется, кутаюсь в пуховый платок, дышу глубоко. Пахнет дымком из труб, сеном прелым да стужей.
Смотрю - Мишка от погреба идет, в руках банки стеклянные несет, позвякивает. И тут скрипнула наша старая калитка. Да так тихо, осторожно скрипнула. Вижу, метнулась от забора девичья тень. Прямо наперерез Мишке.
Батюшки... Сердце у меня так и ухнуло куда-то к коленям. Узнала я её. Ритка это была. Девка с соседней улицы. Бойкая, красивая, как картинка, но ветреная - спасу нет. Это ведь она пару лет назад Мишке нашему всю душу вымотала. Закружила парня, влюбила в себя до беспамятства, а потом бросила, променяв на заезжего шофера. Мишка тогда чуть не сломался, черный ходил, как туча. Еле выходили мы его, еле отогрела его Софьюшка своей тихой любовью.
И вот те на. Явилась.
Мишка от неожиданности аж банки на скамейку деревянную опустил. Стоит, не шелохнется. А Ритка подбежала к нему вплотную. Пальто нараспашку, платок на плечи сполз. И пахнет от нее какими-то сладкими духами, что аж сюда, в мой угол, ветром донесло. Нездешний это был запах, чужой.
