Помело
MAX ·
— Возможно. А возможно — то, что было связано с ней. Где она с ним гуляла?
И тут он растерялся так, что мне стало неловко за сам вопрос.
— Да как… во дворе… наверное. До магазина. Может, к скверу.
— «Наверное»?
— Она всегда сама с ним ходила, — сказал он и вдруг раздражённо поправил сам себя: — Не потому что я не мог. Мог. Просто… так повелось.
Я кивнул. Это «так повелось» я слышал столько раз, что на нём можно было бы клинику назвать. «Так повелось» — народное название многолетнего равнодушия, аккуратно завернутого в бытовую привычку.
— Хорошо. Лакомства какие покупала?
— Печенье собачье. Эти… палочки. Иногда печёнку.
— Где?
— В зоомагазине.
— В каком?
Он опять молчал.
Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него внимательнее. Не злой. Не чёрствый. Из тех мужчин, которых жизнь приучила быть полезными вместо нежных. Кран починить — да. Съездить забрать — да. Поговорить — не по инструкции. Полюбить вслух — вообще не на их заводе собирали.
— Николай Павлович, — сказал я мягче, — вы сейчас ищете не собаку. Вы сейчас пытаетесь на бегу узнать жизнь собственной жены. Давайте без стыда. Просто вспоминайте.
Он сидел, сжав колени ладонями, и думал долго. Потом выдохнул:
— Булочная на Советской. Она ему там корочку брала. Ещё цветы у вокзала смотрела. Не покупала почти никогда, просто смотрела. И на остановку ходила зачем-то. Сидела там иногда. Я ей говорил: «Что ты там забыла?» Она говорила: «Воздух». Я думал — придуривается. А теперь… — он дотронулся до поводка. — Теперь я уже ничего не думаю, если честно.
Следующий приём у меня был через сорок минут, но иногда работа — это не когда ты делаешь укол. Иногда работа — это вовремя встать и сказать:
— Поехали.
— Куда?
— По маршруту вашей жены. Пока вы тут будете мучительно интеллигентно страдать, ваш Бублик может сидеть где угодно и ждать, что мир наконец вернётся в прежний вид.
Мы поехали на его старенькой «Ладе», которая пахла мятными конфетами, пылью и тем, что раньше называли «мужчина ездит аккуратно, но очень давно». По дороге Николай Павлович почти не говорил. Только один раз спросил:
— А если он не найдётся?
— Тогда будем искать дальше.
— Я не про собаку.
Вот за это я людей и уважаю. Иногда только под самой болью они вдруг начинают говорить нормально.
Сначала была булочная на Советской. Продавщица, круглая и тёплая, как сдобная булка, Бублика знала.
— Ой, так это Валин рыжий? — всплеснула она руками. — Да конечно знаю. Она ему всегда сухарик брала. Маленький. Чтобы «не жирел, но чувствовал, что его любят».
Николай Павлович стоял рядом и смотрел так, будто впервые увидел чужой город поверх своего.
— А куда она дальше ходила? — спросил я.
— К остановке часто. Садилась там. Иногда с ним разговаривала. Я смеялась: «Валя, ты чего, он же собака». А она мне: «И слава богу. Хоть не перебивает».
Николай Павлович поморщился. Не на продавщицу. На себя.
Потом мы были у цветочного киоска. Потом в сквере. Потом у небольшого зоомагазина, где женщина в очках сказала:
— Бублик? Конечно, знаю. Он в дверь лапой стучал, если Валентина Петровна долго выбирала. Умнейший пёс. А вы, простите… муж?
Она это сказала без злобы, но так, что я едва не закашлялся. Словно сам факт его существования рядом с Валентиной Петровной был для местности не основным.
— Муж, — ответил Николай Павлович.
— Понятно, — сказала женщина, и в этом «понятно» поместилось всё, чего говорить не стоило.
Когда вышли, он долго молчал. Потом сказал:
— Странно.
— Что именно?
— Я с ней тридцать четыре года прожил. А у меня ощущение, что я хожу по чьей-то биографии.
— Это не странно, — сказал я. — Это очень по-нашему. Многие люди думают, что если живут рядом, то уже всё знают. А рядом — не значит внутри.
Он кивнул и неожиданно сказал:
— Я на него злился.
— На Бублика?
