Помело
MAX ·
— Ладно. Или мы сейчас решаем, кто берёт ответственность, или я уезжаю. Потому что спорить вокруг больной собаки — это не помощь, а сельский театр.
Толпа притихла. Люди вообще не любят, когда из вежливого разговора вдруг выпадает правда. Она на рынке особенно не к месту: тут всё должно быть громко, но необязательно честно.
И тут из дальнего ряда, где продавали всякую мелочь вроде батареек, шнурков, ножниц и кружек с котятами, вышел мужчина, на которого я раньше даже внимания не обратил. Невысокий, сутулый, лет пятидесяти, в потёртой куртке, с лицом человека, которого жизнь никогда особенно не баловала, но и не сумела до конца согнуть. Таких обычно замечают последними, а держится на них полгорода.
Он подошёл, посмотрел на собаку и спросил у меня:
— Если оформить на себя, её потом обратно сюда можно?
— Если вы готовы за ней следить, лечить и не делать вид, что она растворилась в пространстве, — можно.
Он кивнул.
— Записывайте на меня.
Толпа оживилась мгновенно.
— Серёжа, ты чего?
— А жена твоя?
— Да ты подумай.
— А если дорого?
— Ну мы потом скинемся!
Последняя фраза прозвучала особенно бодро. “Потом скинемся” — это вообще национальный способ ничего не делать красиво.
Серёжа даже не обернулся. Только сказал через плечо:
— Скидывайтесь. Только не языком.
Потом присел возле собаки, почесал её между ушами и добавил уже тише, мне:
— Она каждое утро меня встречает. Я прихожу в полседьмого, она уже у дверей сидит. Если я не приду — ищет. Будто я кому-то нужен, понимаете. Неловко как-то, что она меня за своего считает, а я её — нет.
Вот это было сказано без пафоса. И оттого прозвучало сильнее всех рыночных речей про любовь и доброту.
Мы поехали в клинику. Собака в машине сначала дрожала, потом заснула, положив морду мне на локоть, как будто в её жизни это был уже далеко не первый переезд. В лапе оказался глубоко сидящий осколок тонкого металла — то ли кусок проволоки, то ли обломок от старого ящика. Вокруг всё уже нехорошо разошлось, и если бы ещё денёк-другой походила по рынку в статусе общей любимицы, дело было бы совсем скверное.
Сделали всё, что надо. Почистили, обработали, оставили на день под наблюдением. Серёжа сидел в коридоре и смотрел в стену с таким видом, будто сам не очень понимает, как из продавца батареек за одно утро превратился в собачьего хозяина. Я вынес ему бумаги, объяснил, что дальше, когда приходить, чем кормить, как следить.
Он слушал внимательно, даже не морщился на сумму. Только один раз спросил:
— А если на рынке ей не понравится в воротнике, она меня возненавидит?
— Наоборот, — сказал я. — Возненавидят вас в основном люди. Собаке всё равно, кто выглядит смешно, лишь бы не больно.
Он впервые за день усмехнулся.
Через неделю я заехал туда снова — уже по другому поводу, у козы, как назло, было своё мнение о жизни, и его срочно надо было опровергать. Рынок жил как всегда. Кричали про редиску, ругались из-за места, чайник свистел в подсобке. А у батарейного ряда на старом коврике лежала та самая дворняга. Уже с чистой лапой, в расстёгнутом воротнике, толстая от внимания и довольная, как человек, которому наконец выдали паспорт.
Рядом стояла миска с водой. Нормальная. Не обрезанная бутылка, не случайная банка из-под шпрот, а миска. На стойке висел поводок. А на коробке из-под чайников лежала пачка салфеток, мазь и сложенный вдвое листок с назначениями — замусоленный, но сохранённый.
Я посмотрел на Серёжу. Он развёл руками:
— Теперь все говорят “наша собака”. Но таблетки почему-то спрашивают у меня.
