Помело
MAX ·
Вот в такие минуты я всегда думаю, что у нас удивительная страна. У нас даже у ящика с гнилыми помидорами есть хозяин. Даже у треснувшего пластикового стула есть хозяин, который вдруг откуда-то появляется, если ты на него случайно сел. А у живой собаки, которая пять лет ходит между рядами и здоровается с каждым третьим, хозяина нет. Она ничья. Народная. Как воздух. Как дождь. Как чужая проблема.
— Смотрите, — сказал я, — ей больно, и это не из тех вещей, что проходят от доброго слова. Её надо везти в клинику, чистить лапу, смотреть, что там внутри, обезболивать. Может, там глубоко сидит что-то, может, уже пошло воспаление. На рынке я это нормально не сделаю.
— А здесь никак? — сразу спросила женщина в фартуке с клубникой. — Ну, уколчик какой-нибудь?
Вот это “уколчик какой-нибудь” я слышу так часто, что скоро начну отвечать на него автоматически, как банкомат. Людям кажется, что медицина — это когда правильный человек в правильное место вводит волшебную жидкость, и жизнь снова становится удобной.
— Уколчик тут — это как занавеской тушить пожар, — сказал я. — На пару часов станет тише, а потом всё вернётся ещё злее.
Толпа загудела.
— Ну так сколько надо?
— А дорого?
— А что, прям везти?
— Может, скинемся?
— Пусть администрация платит, она же тут живёт.
— А почему администрация? Её мясники больше кормят.
— Нет, её Зина кормит.
— Я тоже кормлю.
— Все кормят!
— Отлично, — сказал я. — Тогда кто едет со мной и оформляет её на себя?
И вот тут случилось то, ради чего, видимо, меня и пригласили. Начался театр под названием “мы добрые, но не настолько”.
Сразу нашлись очень занятые. Очень пожилые. Очень без денег именно сегодня. Очень за животных, но принципиально против того, чтобы “вешать на себя”. Один мужчина в кожаной кепке сказал:
— Я бы без проблем, доктор, но у меня жена. Она если узнает, что я собаку оформил, я сам потом жить буду на этом рынке.
Женщина из зелени всплеснула руками:
— Мне бы хотелось помочь, но я на съёме. Хозяйка квартиры против всего, что дышит.
Парень с орехами мрачно заметил:
— Я вообще кошатник.
Это было сказано с таким достоинством, будто он сообщил о религиозной принадлежности.
Кто-то предложил собрать деньги “прямо сейчас по рядам”. Идея всем понравилась ровно до того момента, пока не надо было доставать кошелёк. Слова у людей, как выясняется, открываются легче, чем кошельки. Кто-то сунул бы сто рублей, кто-то двести, кто-то обязательно спросил бы, а нельзя ли потом перевести, кто-то пообещал “завтра точно”. Но собаке, как назло, нужна была помощь сегодня, а не после общего собрания и хорошей погоды.
Пока они переговаривались, спорили и перекладывали ответственность по кругу, собака лежала у моих ног и иногда поднимала на меня глаза. Я гладил её по шее и думал, что коллективная доброта — штука очень тёплая, пока не доходит до чека. До чека все люди прекрасны. До чека все говорят “жалко”, “да что ж такое”, “она же как родная”. А вот когда жалость надо перевести из интонации в действие, родство почему-то резко кончается.
Прошло минут сорок. Потом час. Потом ещё. Я успел выпить чай из бумажного стаканчика, который мне сунула Зина, послушать три версии того, кто впервые прикормил эту собаку, две истории о том, как она однажды облаяла пьяного, и одну почти легенду о том, что она ночевала у охранника во время снегопада. Чем дольше я слушал, тем яснее становилось: у этой дворняги тут целый народ поклонников и ни одного взрослого человека рядом.
Самое смешное — все действительно её любили. По-своему. Не врали. Мясник оставлял ей обрезь. Продавщица сыра выносила воду летом. Зина зимой стелила картон у батареи в подсобке. Грузчик чесал ей бок сапогом, когда шёл мимо. Даже суровая тётка из рыбы, похожая на женщину, которая могла бы продать тебе селёдку и приговор одновременно, ворчала, но кидала ей скумбрию без костей.
Любили. Но как любят уличный фонарь возле дома: приятно, когда он есть, но платить за замену проводки пусть идёт кто-нибудь другой.
Я встал, отряхнул колени и сказал уже без особой надежды:
