Помело
MAX ·
Пётр Фролов | Ветеринар
На рынок я обычно попадаю либо по большой глупости, либо по большой просьбе. Место это у нас живое, шумное, пахнет одновременно укропом, сырой рыбой, мокрым картоном, жареными пирожками и человеческой усталостью. Если ад где-то и существует в мирной бытовой версии, то он, думаю, выглядит как крытый рынок в субботу в одиннадцать утра: кто-то орёт про скидку на мандарины, кто-то спорит из-за мелочи, кто-то несёт курицу так, будто это дипломатический груз, а где-то между всем этим обязательно стоит кошка или собака, которые в местной иерархии уже давно важнее охраны.
В тот день мне позвонила Зина из молочного ряда. Голос у неё был такой, будто горит не рынок, а совесть.
— Пётр Сергеевич, вы не могли бы заехать? Тут собака… хромает сильно. Рыночная. Жалко.
Рыночная — это у нас отдельная порода. Не по документам, конечно. По жизненному укладу. Это животное, которое знают все, подкармливают через одного, жалеют через двоих, а отвечать за него не хочет никто. У него обычно три имени, четыре миски в разных углах и ноль официальных хозяев. Оно как народный памятник: всем дорого, но ремонтировать никто не собирается.
Я приехал ближе к обеду. На парковке уже стояли машины в три слоя, люди шли с пакетами так уверенно, будто не за картошкой приехали, а за судьбой. У входа бабка продавала носки, мужик — мёд, а рядом два голубя дрались за кусок теста, как наследники за дачу. Всё шло своим чередом.
Собаку я увидел не сразу. Сначала услышал.
— Вон она, под ящиками!
— Да нет, ушла к мясному!
— Муха! Муха, иди сюда!
— Какая Муха, её Жулькой зовут!
— У нас она Белка вообще-то!
Вот это мне всегда особенно нравится. Животное одно, а имён у него, как у человека с тремя кредитами и двумя семьями. И по каждому имени — отдельная версия любви.
Псина оказалась небольшая, белая с рыжими пятнами, из тех дворняг, у которых морда одновременно хитрая, трогательная и немного начальственная. Одно ухо стояло, другое жило своей жизнью. Хвост был пыльный, но бодрый. А вот переднюю лапу она поджимала так, что даже без моих дипломов было ясно: не придуривается и не выпрашивает колбасу, а правда больно.
Она лежала в тени у ящиков с яблоками и смотрела на всех с тем спокойным недоумением, которое бывает у животных и очень маленьких детей: вы вроде вокруг суетитесь, а толку пока немного.
Я присел рядом, позвал тихо. Она не отскочила. Только вздохнула и положила голову мне на колено так буднично, будто мы с ней уже лет пять в одном подъезде живём. Такие собаки обычно не кусают первыми. Они сначала дают человеку шанс не быть дураком.
Лапа была отёкшая, горячая. Между пальцами — грязь, шерсть свалялась, а ближе к подушечке прощупывалось что-то нехорошее: или заноза глубоко ушла, или порез старый воспалился так, что дальше уже без нормальной обработки не обойтись. Это был не тот случай, где можно намазать чем-то из серии “у меня дома осталось” и отпустить философствовать под палатку с лавашом.
Вокруг меня быстро вырос привычный рыночный полукруг. Это тоже их талант: стоит кому-то присесть возле собаки, как через тридцать секунд вокруг уже совет старейшин, народный хор и судебное заседание.
— Доктор, ну как она?
— Это не перелом?
— Её машина не сбивала, если что.
— Я ей вчера котлету давала, она нормально бежала.
— А позавчера хромала уже!
— Да нет, позавчера она просто на Кольку обиделась.
Я поднял голову и спросил главный вопрос, после которого всегда становится весело:
— Чья собака?
И тут рынок, который секунду назад был единым живым организмом, распался на отдельные овощные клетки.
— Да она ничья.
— Она общая.
— Она тут живёт.
— Мы её все кормим.
— Она сама по себе.
— Она рынок охраняет.
— Она умная, домой не пойдёт.
— Администрация её знает.
— Но вообще ничья.
