Помело
MAX ·
— Потому что он всё время ходит за бабушкой. Спит у её двери. Когда она садится — он у неё. Когда я его зову, он иногда идёт, а иногда нет. А к ней идёт всегда.
Я перевёл взгляд на бабушку. Она сидела с лицом пострадавшей стороны.
— Я не звала его, — сказала она. — Он сам.
Конечно сам. Они всегда всё делают сами. И коты, и собаки, и мужчины после шестидесяти, когда им надо что-то объяснить.
— А дома как? — спросил я.
И тут разговор пошёл, как у плохо закрученной банки — с хрустом и сразу во все стороны.
Оказалось, щенка действительно покупали сыну. Всё было красиво: день рождения, коробка с бантом, крик, слёзы счастья, двадцать фотографий, видео для родственников, торт и обещания “я сам буду гулять”. В первый вечер мальчик не отходил от щенка ни на шаг. Во второй тоже. На третий у него были уроки, кружок, английский, конструктор, мультики, жизнь. А у щенка — зубы, энергия и отсутствие уважения к человеческому расписанию.
Собака, как водится, быстро поняла, кто в доме настоящий центр притяжения. И выбрала не мальчика.
Выбрала бабушку.
Она вставала раньше всех — и щенок просыпался с ней. Она шла на кухню — он семенил следом. Она ворчала на него — он слушал с выражением глубокой любви. Она садилась смотреть свои сериалы — он устраивался у её ног так, будто родился именно для того, чтобы комментировать чужие несчастья тяжёлым вздохом.
— Потому что вы его разбаловали, — осторожно сказала мать.
— Я?! — возмутилась бабушка. — Да я к нему вообще не подхожу.
— Мама, вы ему даёте курицу.
— Один раз.
— Каждый день.
— По чуть-чуть.
— И пускаете на диван.
— Он сам запрыгивает.
— Ему нельзя на диван.
— А мне, значит, можно, а ему нельзя? Очень интересно.
Я сидел и думал, что ветеринария — это, конечно, про животных. Но в основном — про людей, которые наконец получили повод сказать друг другу правду через поводок.
Мальчик сидел насупленный.
— Я хотел, чтобы он был мой.
Вот в этой фразе было всё. Не собака даже. А то самое детское “мой”, которое взрослые считают капризом, пока не доживут до возраста, когда сами шепчут про кого-нибудь: “Хоть бы он был мой. Хоть бы хоть кто-то”.
Бабушка поджала губы.
— У него и так всё есть, — сказала она. — Комната, телефон, компьютер, кружки эти. А мне собака даже не нужна была.
И сразу стало тихо.
Потому что вот оно. Наконец вышло наружу. Не про щенка. Не про диван. Не про курицу. Не про воспитание. А про то, что в доме, где у всех всё расписано, самой ненужной вдруг почувствовала себя не собака.
Старики редко ревнуют прямо. Они не устраивают сцен с фразой “ты меня больше не любишь”. Они действуют тоньше и печальнее. Они начинают жаловаться на шум, давление, сквозняк, беспорядок, новые порядки, чужие привычки. А если перевести всё это с языка обид на человеческий, получится простое: “Я боюсь, что без меня уже можно”.
Я попросил мальчика погулять с отцом в коридоре, а сам остался с женщинами. Щенок, конечно, тоже остался с бабушкой.
— Давайте честно, — сказал я. — Вам не щенок мешает.
Она посмотрела на меня тяжело. Так смотрят люди, которым очень хочется соврать, но сил уже нет.
— Я всю жизнь была нужна, — сказала она наконец. — Мужу. Дочке. Потом внуку. Всё у меня было по расписанию. Кто поел, кто не поел, кто заболел, кто забыл шапку, кто не позвонил. А теперь у них своя жизнь. У него школа, друзья. У них работа. Они вечером приходят — и все вокруг этого щенка. “Барсик поел?”, “Барсик сходил?”, “Барсик какой смешной”. А я сижу как мебель. Знаете, очень обидно быть мебелью в собственной старости.
Мать опустила глаза. У неё на лице было то выражение, которое бывает у взрослых детей, когда они вдруг понимают: их родители стареют не в общем, а лично. Прямо у них на кухне. Между чайником и собачьей миской.
