Помело
MAX ·
- Он хороший, - сказала она. Совсем тихо. - Не разговорчивый, но хороший. Забор починил - не попросила, сам увидел. Зимой снег грёб - и не ждал спасибо. Просто делал. Я смотрела на неё и думала: ну и что плохого? Что - в пятьдесят восемь нельзя? Кто придумал эти возрасты?
- Что Егор говорит? - спрашиваю.
- Говорит: решай сама. Я подожду.
Вот так сказал. «Я подожду.» Просто и ясно.
- И что ты решила?
Нина подняла голову. Посмотрела на меня. В глазах что-то такое было - твёрдое, давно уже там жившее, просто прикрытое сверху.
- Решила, - говорит.
Следующую неделю дети не отступали.
Антон звонил каждый день. Света прислала длинное сообщение - Нина мне потом показала. Мол, «мама, пойми, мы за тебя беспокоимся», мол, «ты его совсем не знаешь», мол, «имущество нажитое, ты подумала?»
Имущество. Вот оно главное-то и выплыло.
Я, конечно, никому этого не говорила. Не моё дело. Но думала.
В среду видела Егора у Нининой калитки. Стоит, смотрит на дом. Постоял минуты три - и ушёл. Не зашёл. Развернулся и пошёл своей дорогой, руки в карманах, не торопясь.
Что у него на уме было - не знаю. Может, думал: не надо человеку лишних хлопот. Может, решил отступить - не из-за себя, из-за неё.
Хороший мужик. Это я точно вам говорю.
В субботу дети уехали.
Перед отъездом Антон пришёл к матери ещё раз. Я видела их через забор краем глаза - не смотрела нарочно, просто огород полола. Он что-то говорил негромко. Она слушала. Потом он сказал громче:
- Мама, ну ты подумай. Что люди скажут.
Нина молчала секунду. Потом - не к нему повернулась, а к калитке. Открыла её. Медленно, двумя руками. И осталась стоять в проёме.
Антон посмотрел на неё, на калитку. Сказал что-то - я не разобрала. Сел в машину. Уехал.
Нина стояла ещё немного у открытой калитки. Одна. Черёмуха над ней качалась, лепестки падали - белые, медленные.
Потом она пошла в дом.
Свадьба была в начале июня.
Тихая. Без застолья, без гостей почти. Зашли в сельсовет, расписались. Две свидетельницы - я и Клавдия Петровна с почты - и всё. Нина в синем платье, которое я у неё ни разу не видела. Егор в белой рубашке, при галстуке, неловкий немного - видно, что непривычно. Но держался. Руку ей подал у ступенек - крепко, основательно.
Дети не приехали.
Нина не плакала.
После сельсовета пошли к ней домой - посидели вчетвером на кухне, Клавдия принесла пирог с черникой, я - варенье малиновое. Чаю попили. Егор почти не говорил, но улыбался. Нина говорила больше обычного, немного быстро, нервно - потом успокоилась.
Часа через два мы с Клавдией ушли.
Вечером я вышла на крыльцо - воздуха набраться. Июнь уже дышал иначе: без черёмуховой сладости, но тепло, мягко. Трава подсохла, где-то за деревней трактор урчал - далеко, едва слышно.
Посмотрела через забор на Нинин двор.
Они сидели на скамье под яблоней. Яблоня уже отцвела, листья тёмные, густые. В тени хорошо. Егор что-то говорил, не торопясь - по-своему, медленно. Нина сидела рядом, слушала. Голову чуть склонила. Потом засмеялась - тихонько.
Первый раз за весь день.
Платок лежал у неё на коленях. Не мятый. Не зажатый в руках.
Просто лежал.
Я постояла немного, посмотрела. Тихо было. Только петух у Кузьминых прокричал лениво, по привычке. Да трактор тарахтел где-то вдали.
Потом я ушла в дом. Незачем смотреть.
Дети позвонили через месяц. Антон - коротко, по делу, про что-то с документами. Светочка - дольше, уже мягче. Нина мне потом сказала: «Привыкнут. Не сразу, но привыкнут.»
Может, и привыкнут. Время - оно умеет.
А может - так и останется. Бывает и так. Это тоже жизнь.
Я не знаю, как у них сложится дальше. Никто не знает. Но вот что я вам скажу, дорогие мои: видела я эту скамью под яблоней, видела, как она смеялась - и знаю точно, что в тот вечер всё было правильно.
Не знаю насчёт документов. Не знаю насчёт мнения людей. Но вот это - знаю.
Скажите мне, дорогие мои: разве в пятьдесят восемь уже нельзя? Или это только детям так кажется - что можно назначить матери возраст, после которого жить по-настоящему уже не положено?
