Занимательный диалог Павла Брюллова и Федора Достоевского об отношении к искусству, рассказанный сыном художника Борисом Брюлловым.
«Смысл его [Достоевского] речи сводился к тому, что творцами-изобретателями в Европе были только романские нации, немцы ж ничего не создали своего нового, а были только перерабатывателями и комментаторами того, что сделали романцы. Разговор перешел на конкретные примеры, на художественное творчество. И тут, характерно для Достоевского, конкретные явления приняли размеры громадных символов.
“У греков, — говорил он, — вся сила их представления божества в прекрасном человеке выразилась в Венере Милосской, итальянцы представили истинную Богоматерь — Сикстинскую мадонну, а мадонна лучшего немецкого художника Гольбейна? Разве это мадонна? Булочница! Мещанка! Ничего больше!..”
Взяли пример из литературы.
“Позвольте, а "Фауст" Гете, разве это не оригинальное проявление, запечатление в одном фокусе глубокого творческого немецкого духа?”, — спросил отец.
— “Фауст” Гете? Это только переживание книги Иова, прочтите книгу Иова — и вы найдете все, что есть главного, ценного в “Фаусте”.
— Позвольте, но в таком случае и Сикстинская мадонна есть тоже переживание античности, античного представления красоты…
— Как! В чем же вы это видите?!
— Да во всем, во всей трактовке, в каждой складке драпировки…
Надо же было произнести это злосчастное слово. Что тут сделалось с Достоевским! Отец мой от слов переходил к изображению. Достоевский вдруг вскочил, схватился руками за голову, побежал, лицо его исказилось, и он только с каким-то негодованием и ужасом стал повторять: “Драпировка!.. Драпировка!.. Драпировка!..”
“Я прямо думал, что с ним припадок будет”, — говаривал отец. Все притаили дыхание. Но Достоевский сел и замолчал вовсе, перестал разговаривать, а вскоре и ушел.
Отец мой, как художник, подошел к оценке картины с формальной точки зрения, а для Достоевского такая точка зрения, особенно в вопросах, связанных с религией, в которых он жил нутром, была совершенно неприемлема. Для него невыносима была мысль, что в Сикстинской мадонне можно говорить о какой-то драпировке…»
