Дорога от железнодорожного пляжа вилась меж старых ив, где земля уже не пахла рекой, а тянула прелым тлением с бугра. Парни шли молча, тяжело ступая по глинистой тропке, и каждый шаг отдавался глухим стуком в прибрежной тишине. Сентябрьский вечер выдался душным, листва висела неподвижно, будто нарисованная на черном бархате неба, и речной холод еще цеплялся за щиколотки, но впереди, за полосой густой посадки, уже вырастали серые кресты.
— Ты подожди меня тут, я мигом, — сказала она тихо, чуть повернув голову.
На ней было легкое светлое платье, странно неуместное для осенней сырости, и босые ноги казались белыми в темноте между стволами. Она шагнула в чащу без страха, легко ступая по жухлой листве, и растворилась в чернеющих провалах между деревьями так быстро, будто ее и не было вовсе.
Они стояли у края посадки сорок пять минут. Сначала курили, передавая друг другу смятую пачку, потом стали переминаться с ноги на ногу, чувствуя, как липкий страх подбирается к горлу от звенящей тишины заброшенного кладбища. Ни шороха, ни шагов — только ветер шевелил верхушки вязов.
Утром в доме одногруппницы пахло остывшим чаем и сырым картофелем. Отец девушки, сутулый седой человек в застиранной рабочей куртке, выслушал их сбивбивчивый рассказ молча, тяжело опуская тяжелые ладони на стол. Он не стал смеяться. Он взял фонарь, молча накинул телогрейку и пошел впереди них через огород прямо к проходу между могилами.
Фотовспышка чужого фонаря выхватила из темноты старую ограду, перекошенный памятник и пожелтевший овальный снимок под стеклом. С карточки на них смотрела та самая девушка — с тем же чуть наивным выражением лица и легкой тенью улыбки на губах.
Отец медленно провел сухим пальцем по пожелтевшему стеклу овальной рамки. Палец оставил на мутной поверхности влажный след, похожий на полосу от речного ила.
— Третий год пошел, как ее вытащили из квадрата, — тихо произнес он, и в его голосе не было ни скорби, ни удивления, только глухая, привычная усталость. — Вытащить-то вытащили... Да только вода из нее так и не вышла.
Парень с фонарем шагнул назад, но нога его увязла в рыхлой, пахнущей тлением земле. Луч фонаря дернулся и упал на подножие памятника.
Там, прямо на свежей, еще не осевшей глине, лежали два пластиковых стаканчика. В одном еще плескалась темная, пахнущая спиртом жидкость, а вокруг второго уже ползали ночные жуки. Рядом, аккуратно прижатый серым камнем, белел мокрый, свернутый трубочкой капроновый следок — точно такой же, в каком девушка шла перед ними по гравию.
— Она всегда провожает до ограды, — продолжал отец, не поворачиваясь. Его телогрейка в свете луны казалась сотканной из сухой могильной травы. — Каждый сентябрь. Сначала сидит на плитах, ждет, пока кто-нибудь нальет... А потом ведет сюда. Ей одной в темноте скучно.
Парни замлели, не в силах оторвать глаз от фотокерамики. В темноте, под тонкой коркой налетевшей пыли, выражение на овальном портрете медленно менялось. Тонкие, оттопыренные губы девушки на снимке разжались в беззвучном, торжествующем шепоте, а из черных углов ее бумажных глаз вытекли и поползли по фарфору две жирные, бледные капли речной воды.
За их спинами, в глубине темной посадки, где сорок минут назад исчезла незнакомка, отчетливо и мягко хрустнула сухая ветка. А затем из беспросветной тьмы меж кольев ограды раздался знакомый, чуть хрипловатый от сырости девичий голос:
— Ну что же вы встали? Налейте и мне тоже... А то я совсем замерзла.
Один из парней тихо, без единого звука осел на земляную насыпь. Его глаза оставались широко открытыми, фиксируя звенящую черному небесную высь, а скрозь темные русые волосы прямо на глазах, будто покрываясь инеем, стремительно поползла мертвая, лунная седина.
