Забери своего убогого и больше не приходи», — сказала мама, глядя на моего трёхлетнего сына. А через год я узнала, почему
Я переспросила. Честное слово, переспросила — потому что в первую секунду показалось, что мне послышалось. Мама стояла в дверях своей двушки на Текстильщиках, в халате с подсолнухами, с поварёшкой в руке — она как раз варила борщ, — и смотрела не на меня. На Мишку. На моего трёхлетнего сына, который сжимал в варежке мандарин и улыбался бабушке во все четыре передних зуба.
— Мам, ты чего сказала?
— Ты слышала. Забирай его и иди. И больше с ним не приходи.
— С ним — это с кем? С внуком твоим?
— Это твой сын. Не мой внук.
И закрыла дверь.
Я стояла на лестничной клетке, пахнущей жареным луком и кошками, и не могла сообразить, что только что произошло. Мишка дёрнул меня за рукав:
— Мам, а бабуска нам не открывает?
— Бабушка занята, заяц. Пойдём.
Мы пошли. Я несла его на руках до самой маршрутки, хотя он уже большой и обычно идёт сам. Мандарин он так и сжимал в кулаке всю дорогу.
А началось всё, конечно, не в этот день.
У меня есть старшая сестра. Оля. На четыре года старше. У Оли — дочка Сонечка, ровесница моего Мишки, разница в два месяца. И вот Сонечка для нашей мамы — это солнце, луна и все святые угодники сразу. Сонечке — золотые серёжки на годик. Сонечке — развивающие коврики, костюмчики из «Детского мира», мама её забирала к себе на выходные ещё с полутора лет.
А Мишка… ну, Мишка как-то всегда был «на потом». Сначала — «он маленький, мне страшно с таким крохой». Потом — «ой, я приболела». Потом — «у меня давление». Я не обижалась. Я думала — ну, бывает, бабушки тоже люди, может, с одним внуком уже сил хватает.
Муж мой, Дима, всё это видел молча. Один раз только сказал:
— Кать, а ты не замечаешь, что твоя мама как будто Мишку не любит?
— Дим, ну ты придумываешь. Просто Соня у них первая родилась, привыкли.
Дима пожал плечами и больше не лез.
А я… я носила маме на день рождения торты. Звонила два раза в неделю. Возила Мишку «в гости к бабушке» — где бабушка обнимала Соню, а Мишке давала печенье «иди поиграй в коридоре». Я всё это видела. Просто очень не хотела признавать.
И вот — «забери своего убогого».
Дома я рассказала Диме. Он сел на табуретку, помолчал.
— Кать. Я тебе год назад говорил.
— Дим, я не знаю, что делать.
— Ничего не делай. Пусть сама звонит.
Она не звонила. Месяц. Два. Три.
На Новый год позвонила Оля.
— Кать, ты чего к маме не приходишь? Она обижается.
— Оль. Она моего сына ублюдком назвала. На лестничной клетке. При нём.
В трубке — пауза. Долгая, неловкая.
— Ну… она же не в том смысле. Это же просто слово.
— В каком «не в том», Оль?
— Ну в смысле… что он шумный. Активный. Маме тяжело.
— Соня тоже активная.
— Кать, ну ты понимаешь, о чём я.
