Тёща.
Дорога до Малых Верей всегда казалась Антону не просто долгой, а изматывающе странной. Словно асфальт в какой-то момент незаметно переходил в другое измерение, где время текло гуще, как старый мед. Его жена, Оля, обычно спала на пассажирском сиденье, привалившись головой к стеклу, а Антон вел машину сквозь сгущающиеся сумерки, слушая монотонный шум мотора и редкие удары капель дождя.
Тещу, Тамару Васильевну, он… не то чтобы не любил. Он ее опасался. Здравомыслящий айтишник, привыкший к алгоритмам и четко выстроенной логике, он терялся в ее присутствии. В свои шестьдесят восемь лет Тамара Васильевна не была похожа на классическую «бабушку из деревни». Высокая, прямая, с тяжелым взглядом темных, почти черных глаз, в которых иногда мелькало что-то такое, от чего по спине пробегал неприятный холодок. Она не пекла пироги по выходным, не вязала носки и говорила мало, в основном рублеными, емкими фразами.
— Подъезжаем, — глухо сказал Антон, свернув на грунтовку, которую в свете фар перебежала длинная тень. Собака? Или лиса? Слишком стремительно, беззвучно.
Оля встрепенулась, протерла глаза.
— Ох, наконец-то. Мама, наверное, заждалась.
Дом Тамары Васильевны стоял на самом краю деревни, упираясь огородом в темную стену елового леса. В окнах горел тусклый желтый свет. Когда они подошли к калитке, входная дверь уже открылась. Теща стояла на крыльце. На ней была неизменная темная кофта, перекинутая через плечи.
— Добрались, — констатировала она вместо приветствия. И посмотрела на Антона. Прямо в глаза. — А ты с собой грязь притащил, зятек.
Антон рефлекторно посмотрел на свои ботинки. Да, наступил в лужу.
— Извините, Тамара Васильевна, темнотища на улице, не разглядел.
Она покачала головой, губы тронула слабая, невеселая усмешка:
— Я не про обувь твою говорю. Проходи. На пороге не стой, тянет.
За ужином говорили мало. Оля щебетала о городской жизни, о ремонте в квартире, о планах на отпуск. Тамара Васильевна слушала, временами кивая, но ее взгляд то и дело скользил мимо дочери, останавливаясь на пустом углу кухни. Антон ел молча. Еда у тещи всегда была вкусной, но какой-то… дикой. Мясо с густым привкусом можжевельника, грибы, которые пахли сырой землей так сильно, что кружилась голова.
— У Антона на работе проблемы, — вдруг сказала Оля, накрывая руку мужа своей. — Спит плохо. Давление скачет.
Антон мысленно поморщился. Он не любил жаловаться, тем более теще.
— Проблемы, — эхом отозвалась Тамара Васильевна, глядя в свою чашку с темным травяным настоем. — Это не на работе проблемы. Это он подобрал кое-что на перекрестке у бизнес-центра своего. Взгляд чужой поднял. Тяжелый взгляд, завистливый. Вот оно и грызет теперь, к позвоночнику прицепилось.
Антон усмехнулся, хотя внутри почему-то похолодело.
— Тамара Васильевна, какой перекресток? Я на парковку заезжаю, в лифт и в офис. Мистика — это, конечно, интересно, но у меня просто стресс и дедлайн.
Теща медленно подняла глаза.
— Мистика — это по телевизору, Антон. А тут жизнь. Стресс, говоришь? Ну, пусть будет стресс. Только ты на левый бок сегодня не ложись. Сердце прихватит так, что до утра не дотянешь.
Оля ахнула, всплеснула руками:
— Мам, ну зачем ты так! Не пугай его.
— А я не пугаю. Я предупреждаю, — она встала из-за стола, собирая посуду. — Идите спать. Комната вам постелена.
Их уложили в задней комнате, окнами в сад. В доме стояла абсолютная, звенящая тишина. Городскому жителю так тихо не бывает никогда. Но эта тишина не успокаивала, а давила.
Антон долго ворочался. Сказанные за ужином слова не шли из головы. Какая-то деревенская чушь про сглаз, про перекресток и зависть. Но почему-то спать на левом боку он действительно побоялся. Лег на правый, уткнувшись в стену, обшитую вагонкой.
Около двух часов ночи он проснулся от странного звука. Звук доносился со стороны кухни. Это было похоже на тихое, методичное шарканье… и шепот.
