Акушер гинеколог.
Метель за окном бушевала так, словно природа решила стереть маленький провинциальный городок с лица земли. Ветер завывал в водосточных трубах старого кирпичного здания родильного дома, построенного еще в начале двадцатого века. Снег хлестал по огромным окнам ординаторской, залепляя их плотной белой коркой. Внутри, несмотря на чугунные радиаторы, пытающиеся согреть помещение, гулял промозглый сквозняк.
Алексей Романович Смирнов, заведующий родильным отделением и акушер-гинеколог с двадцатилетним стажем, устало потер переносицу. Ему было сорок восемь. Глубокие морщины пролегли на лбу, а в густых темных волосах уже давно и прочно обосновалась серебристая седина. Его глаза, обычно спокойные и проницательные, сейчас покраснели от недосыпа. Это было его третье дежурство подряд — череда больничных среди коллег вынудила его остаться на посту.
Он сделал глоток остывшего черного кофе из щербатой кружки. На часах светились цифры: 02:14. Самое глухое, самое тяжелое время ночи, когда человеческий организм отчаянно молит о сне, а жизненные показатели пациентов традиционно падают до минимума.
Дверь скрипнула, и в ординаторскую заглянула дежурная акушерка Марина. Девушке было чуть больше двадцати: испуганные карие глаза, туго заплетенная русая коса, спрятанная под медицинскую шапочку. В руках она нервно теребила край белоснежного халата.
«Алексей Романович, скорая едет», — голос Марины дрогнул. «По рации передали. Тяжелая. Женщина, двадцать шесть лет, первая беременность. Тридцать шестая неделя. Отслойка плаценты, массивное кровотечение, давление падает. Будут минут через пять».
Сонливость сняло как рукой. Смирнов моментально поднялся, на ходу застегивая халат.
«Готовьте большую операционную. Анестезиолога на ноги. Вызывайте лаборанта, пусть готовят кровь на переливание, срочно! Будем кесарить, счет идет на минуты», — его голос звучал резко, как выстрел, разрезая сонную тишину отделения.
Через пять минут тяжелые дубовые двери приемного покоя распахнулись, впустив клуб ледяного пара и воющую метель. Фельдшеры скорой помощи, засыпанные снегом, вкатили каталку. На ней, укрытая казенным одеялом, лежала молодая женщина. Ее кожа была белее больничных простыней, губы приобрели пугающий синюшный оттенок. Она тяжело, прерывисто дышала, глаза были полузакрыты.
«Анна Соколова», — тяжело дыша, доложил пожилой врач скорой. «Потеряла много крови дома. Пульс нитевидный, давление 70 на 40».
Алексей Романович бросил один взгляд на пациентку и понял: ситуация критическая. Жизнь утекала из нее с каждой секундой, а вместе с ней угасала и жизнь нерожденного ребенка.
«В операционную! Быстро!»
Спустя мгновения Анна уже лежала на операционном столе под слепящим светом бестеневой лампы. Мониторы пищали тревожно и прерывисто. Анестезиолог, мрачный мужчина по имени Виктор, колдовал над трубками и шприцами.
«Алексей, она уходит», — тихо сказал Виктор, глядя на экран. «Я не могу поднять давление».
«Скальпель», — сухо скомандовал Смирнов, протягивая руку в стерильной перчатке. Марина, бледная как мел, вложила инструмент ему в ладонь.
Он сделал первый разрез. В операционной стояла напряженная тишина, прерываемая лишь равномерным писком кардиомонитора и свистом аппарата ИВЛ. Алексей работал быстро, точно, каждое движение было отточено годами практики. Но внутри росло ледяное предчувствие беды. Крови было слишком много.
И тут произошло нечто странное.
