— Тётя Валя, пустите нас! Хоть до утра! Дети замёрзнут!
Марина стучала в дверь кулаком. За спиной у неё, в свете догорающего пожара, стояли двое детей. Десятилетняя Катя в отцовском ватнике поверх ночной рубашки. И пятилетний Тимоша, закутанный в одеяло, в валенках на босу ногу.
За дверью долго молчали. Потом щёлкнула задвижка форточки.
— Марин, ты извини, — голос соседки звучал виновато. — У меня внуки гостят. Места нет совсем. И муж болеет. Ты к Зотовым сходи.
Форточка захлопнулась.
Марина постояла ещё минуту. Потом взяла детей за руки и пошла к Зотовым.
Было без четверти два ночи. Мороз под тридцать. Позади, на краю деревни Ольховка, догорал их дом. Старый бревенчатый дом, который они с мужем купили три года назад, когда переехали из города. Печь. Треснувшая кладка, которую Андрей всё собирался переложить летом. Не успел. Уехал на вахту на Север, на два месяца. А ночью Марина проснулась от запаха дыма.
Она успела вытащить детей. Документы в сумке. Отцовский ватник с вешалки. Одеяло. Больше ничего.
Пожарная машина из района шла сорок минут по заметённой дороге. Когда приехала, тушить было уже нечего.
Пожарные уехали. Соседи, которые выбежали посмотреть, разошлись по домам. А Марина осталась стоять у пепелища с двумя детьми на руках.
У Зотовых не открыли вовсе. Свет в окне горел, но на стук никто не вышел.
У Прохоровых дверь приоткрыли на цепочку. Выглянул хозяин, Степан, в майке и с сигаретой.
— Марина? Ты чего?
— Степан, мы погорели. Пусти до утра. Детей хоть.
— Да я бы пустил, — Степан почесал небритую щёку. — Так у меня ж кобель во дворе злющий. С цепи рвётся. Детей твоих напугает. Ты лучше к Семёновым. У них места больше.
— Степан, я у Вали была. У Зотовых была.
— Ну так к Семёновым сходи, — повторил он и закрыл дверь.
У Семёновых сказали, что сами в одной комнате ютятся, потому что дрова экономят.
Марина обошла пять домов. Пять. И ни в один её не пустили.
Она не обижалась. Понимала. Они в деревне чужие, «городские». Три года живут, а своими так и не стали. Андрей всё на вахтах, она с детьми дома. С соседями здоровались, но не больше. Кому нужны чужие люди посреди ночи? С детьми, с бедой, с пожаром?
Но дети мёрзли.
— Мам, — Тимоша дёргал её за руку. — Мам, у меня ноги не чувствуются.
— Сейчас, сынок. Сейчас.
