В полярную ночь я принёс с мороза раненую сову. Оказалось, с ней я спас собственную жизнь
Ком у третьей опоры шевельнулся, когда я уже увёл луч прожектора в сторону. Минус сорок пять, ветер с Карского моря, и в такую ночь снег сам по себе с места не трогается.
Я вернул луч назад.
На станции я жил пятый месяц из семи.
Буровая стояла в полутора километрах от жилой бытовки, линия электропередачи шла к ней вдоль отсыпанной дороги, и каждый вечер я проходил вдоль опор, проверяя провода, изоляторы и сигнальную ленту вокруг старого котлована.
Скучная работа.
Но в полярную ночь скучная работа держит голову в порядке лучше любого кино.
Белое пятно у бетонного основания оказалось птицей. Она лежала на насте, распластав одно крыло, и красно-белая лента обмотала её в три витка, как посылку на почте. Ветер трепал обрывок над ней. Птица почти не двигалась, только голова медленно повернулась ко мне, и в свете прожектора вспыхнули два янтарных круга.
Полярная сова.
Летом я видел их издалека: сидят на кочках белыми столбиками и провожают тебя глазами, пока не скроешься за холмом. Зимой они здесь редкость.
Большая часть откочёвывает южнее, но некоторые остаются, если под снегом хватает леммингов.
Вы когда-нибудь снимали рукавицы на таком морозе?
Первые секунды кажется, что ничего страшного. Потом пальцы начинает жечь, будто сунул их в кипяток, а через минуту они перестают быть твоими.
Лента на морозе дубеет и режет, как жесть. Узел затянулся на сгибе крыла, в меховых рукавицах его было не взять, а сова при каждом моём движении вздрагивала и щёлкала клювом. Щёлкала слабо. Сил сопротивляться у неё почти не осталось, и это было хуже, чем если бы она драла мне руки.
Я сунул рукавицы за пазуху и взялся за ленту голыми пальцами.
Сколько это заняло, я потом так и не вспомнил. Может, три минуты, может, пять. Узел поддался, когда я перестал тянуть и начал подсовывать ноготь под край ленты, миллиметр за миллиметром. Потом была тяжесть. Сова оказалась увесистой, как хорошая курица, только вся из пуха. Я расстегнул аляску, прижал её к свитеру и застегнулся обратно до самого подбородка.
Под курткой птица сначала замерла, а потом у самой моей груди что-то мелко и часто застучало.
Её сердце. Моё в ту минуту колотилось не тише.
До бытовки я шёл минут десять, прикрыв живот ладонью, как носят что-то очень дорогое и очень хрупкое.
В тамбуре выяснилась неприятная вещь: пальцы слушались хуже, чем хотелось бы. Молнию я расстёгивал секунд двадцать, цепляя собачку костяшками. Сова всё это время сидела тихо.
Я опустился на корточки, выпустил её на пол у стены, и она так и осталась сидеть, растопырив больное крыло и глядя на меня снизу вверх.
Старый свитер у меня давно протёрся на обоих локтях. Лена подарила его мне на сорокалетие, и выбросить рука так и не поднялась. Я свернул его кольцом в углу за шкафом. Там не дуло от двери. Сова зашипела, щёлкнула клювом раз, другой, а потом устроилась в сером кольце и нахохлилась, став вдвое круглее.
На базу я позвонил по спутниковому телефону. Дежурил Семёныч, радист с двадцатилетним северным стажем, и выслушал он меня без единого смешка.
- Сова, говоришь?
На том конце долго шуршала бумага, будто Семёныч листал толстый журнал с телефонами.
- Руками лишний раз не трогай. Номер дам, в заповеднике есть ветеринар, Ирина Павловна. Пока она птицу не глянет, не выпускай, понял меня? Держи в прохладе, в тишине, и смотри, чтобы не расшиблась.
Я сказал, что понял, и ещё долго сидел с трубкой в руке, глядя в угол за шкафом.
