Моя мама всю свою жизнь посвятила медицине. Будучи подростком, она хотела стать химиком, но после того, как тяжело заболела и умерла ее маленькая сестренка, твердо решила пойти учиться на детского онколога.
Мама очень была привязана к Люсе, младшенькой. Это даже была не сестринская любовь, а почти материнская. Катя очень хотела, чтобы у нее появился братик, и, когда уже почти потеряла веру в то, что родители подарят ей это счастье, родилась Люся. Моей маме было 10 лет, так что была она уже сознательной и безотказной няней для малышки.
Ласковее, заботливее старшей сестры не бывало на свете. Так Катя стала незаменимой помощницей для своей матери. Но в 6 лет Люсе поставили страшный диагноз. Родители почернели от горя, мать непрерывно плакала, и Катя, от которой все скрывали, еще не понимая, что за беда пришла в их дом, плакала тоже, чувствуя надвигающуюся катастрофу.
Люся умирала тихо, слава богу без особых болей. Она просто постоянно спала, а открывая глаза, видела сестру, лежащую рядом, и нежно брала ее за руку.
— Почитаешь? — спрашивала она слабым голоском.
— Конечно! Какую сказку?
Когда сестры не стало, Катя замолчала на две недели. Она сидела в углу дивана, глядя в окно, и не произносила ни слова. Почти не ела. Ее даже показывали врачам, но те только прописали успокоительное. Почти год Катя приходила в себя, а потом объявила родителям: «Стану врачом! Спасу как можно больше детей!»
И стала. Окончила вуз с красным дипломом. Потом диссертацию написала. И больше 20 лет лечила ребятишек от рака. И каждое выздоровление считала своей большой победой, а каждую смерть — личной трагедией. Всегда вспоминала Люсю. И говорила: «Вот опять предала ее». Я, конечно, кидалась убеждать, горячо твердила: «Ты все сделала, что могла!» Но мама считала, что в ответе за каждую неспасенную жизнь.
Три года назад мама сама заболела онкологией. Не знаю, как мы проглядели эту страшную гадость, но, когда выяснилось, что у мамы рак, оказалось, что делать операцию уже поздно. До последних дней, пока позволяли силы и здоровье, мама пыталась вырвать из лап смерти хоть еще одного ребенка. Ходила на работу, несмотря на то что была на краю. Однажды она упала в обморок прямо во время обхода. И вот тогда главврач и близкий друг нашей семьи настоял на том, чтобы мама взяла длительный отпуск, как он сформулировал, «чтобы восстановить силы».
— Сереж, не надо сказок, я же врач, ты забыл? — улыбалась мама.
— Дядя Сережа, скажите, что все будет хорошо! — требовала я, хватая его за руку. — Ну, скажите ей, что она выберется!
— Врать не стану, — опускал он глаза. — Мы будем пытаться… А ты увези ее на дачу пока. Пусть забудет о работе… Там свежий воздух и соловьи поют…
В начале июня мы с ней уехали в деревню под Рузу. Я понимала, что конец близок, но старалась держаться изо всех сил. Изображала энтузиазм и веру в светлое будущее. Плакать позволяла себе только ночью. Мама в первые дни еще гуляла по саду, потом, когда пошли сильные обезболивающие, почти не вставала с постели. Это было грустное лето…
В тот августовский день разбушевалась страшная гроза. Молнии сверкали так, словно кто-то решил разнести наш домик с мезонином в клочья. На небо страшно было взглянуть: оно полыхало и готово было обрушиться на землю. Дождь хлестал яростно, словно небеса исторгли годовой запас воды. И ветер, я помню, как пугающе завывал шквалистый ветер.
— Сонечка, отведи меня на веранду, пожалуйста, — попросила мама.
— Но там такой ураган, мамуль.
— И хорошо, — настаивала она. — Хочу ощутить силу стихии!
Я вывела ее на веранду, усадила в кресло. Закутала в плед. Мне было не по себе. Я закрывала уши руками от жутких раскатов грома, втягивала голову от пугающих вспышек и ежилась от пронизывающего ветра. А маме вроде даже было хорошо. Она улыбалась и чуть взмахивала исхудавшей кистью, словно дирижировала этим светопреставлением.
