жал, никто не привозил вкусностей. И только пустота в сердце. Я плакала, и в моих ушах звучал мой же голос — чужой, холодный: «Не убивайся, это всё равно случилось бы». Муж и дети повторяли:
— Зачем так переживать? Она же была уже старенькая…
А я не находила себе места.
Я поехала к маме. На кухне — чистота, как в аптеке. Тонкая скатерть без пятнышка. На табурете — сложенное полотенце, «то самое». В ведре — чистая вода, принесённая ещё её ручками. В комнате — аккуратно заправленная кровать, у изголовья Библия с тёплыми, чуть пожелтевшими уголками, очки, записная книжка, ручка, платочек. Я дотронулась до платочка — и будто до её ладони.
Я села на край кровати и сказала в пустоту, но так, словно она стоит у двери со своей сумкой:
— Мама, прости. За то, что не дала тебе ехать на мою свадьбу. За то, что не замечала твою заботу. За то, что выбрасывала твою еду. За то, что не поверила, будто ты справишься с моими детьми. За «у нас и так много встреч». Прости меня за всё, что я не доела, не дослушала, не досказала…
И вдруг мне показалось, что из кухни доносится тихий шёпот кипящего чайника. И голос мамы — такой же ясный, как раньше:
— Доченька, ну что ты… Не плачь. Главное — ты живёшь. И дети живут. Я и так всё знаю. Я же вижу, как ты любишь.
Любовь действительно можно носить в синей клетчатой сумке. Её можно заворачивать в полотенце, чтобы не расплескалась. Её можно привозить в шесть утра три раза в неделю — и ни разу не пожаловаться. Её можно принять… а можно не заметить...
С тех пор, когда я варю кашу, на столе обязательно лежит чистое полотенце. Я ставлю рядом пустую тарелку — для маминых котлет, которых уже не будет. И шепчу:
— Мамочка, я тебя люблю. Сильно. И мне тебя невыносимо не хватает.
И знаю: там, где она теперь, ей тепло. Потому что она всю жизнь согревала нас — и у Бога не бывает выкинутой еды. Только сложенные аккуратно, с любовью, порции памяти.
Юлиана Оалэ
