Домовина
У прабабки Мани была сестра. Хоть и за семьдесят ей было, а все - от мала до велика - Галей звали. Маленькая, сухонькая старушка в вечном (как всем казалось) тёмно-коричневом платке.
Галя от сестры жила в девяти километрах. Всё бы ничего, да в Галиной деревне никогда не было магазина. И приходилось ей с молоду бегать в село в магазин за всем: от спичек до хлеба, от керосина до гвоздей.
Связи телефонной не было, но прабабка как-то точно определяла, что сегодня перед обедом Галя придёт в село. И с утра уже топилась печь, кипел ведёрный самовар. На столе появлялись вазочки с малиновым и "грыжовенным" вареньем, пироги и "дунькина радость" - карамель.
Галя приходила, разувалась в сенях, крестилась на "красный" угол в доме, тихонько присаживалась на скамью у порога и нараспев, окая, начинала делиться недельными новостями.
А какие новости в деревне? То коза отвязалась и пропала:
— Весь вечер ходила вокруг деревни и звала её, родимую, возвернуться домой, обещая и хлеба белого и сахару кусок. Нашлась падлюка эдакая. Гулёна. Ну, отходила я её прутом, а толку? Сама и виновата, не разглядела, что колышек, к которому привязывала козу, расшатался и уже некрепко сидел в земле.
Или вот Митька, что Молёгин. Ушёл на покос и нет его. Стеша, мать его, все глаза проглядела и за околицу ходила, на покос бегала, а Митьки нигде нет. Пришёл через две ночи пьяный, в изодранной рубахе и без сапог. Пошёл вечером на танцы в Строевую Гору, а там местные ему накостыляли из-за его павы, которую он кадрил. А мать всё переживай.
Галя закупалась на неделю, а то и на две. Одного хлеба буханок девять да батона нарезного по семь штук, заварки там или сахару купить надо с запасом. Пенсия у неё была всего рублей сорок или того меньше. Она в колхозе всю жизнь от зари до зари отработала. То капусту сажала, то овёс, то свёклу, то морковь.
Как самая младшая в семье была приставлена к престарелым родителям да ещё и свой дом и огород нужно держать в порядке. Муж её, Саша, после фронта был "подстреленный" и ни для какой домашней работы не годился. Так, мастерил что-то "для себя", да в лесу пропадал с ружьём. Толку от него было никакого, но муж же. И поэтому Гале приходилось и в колхозе, и дома, и в огороде, и у родителей пахать.
Поэтому приход в село к сестре своей Мане - это был выходной, праздник. Купив всё в магазине, сложив всё в мешок, она отдыхала перед дальней дорогой у сестры.
Сёстры чаёвничали, обедали, отдыхали: Маня - на своей кровати, Галя - на лавке, накрытой половиками и мужской дохой. Подремав до вечера, Галя начинала неспешно собираться в Фоминское, а сестра провожала её до края села. Расставшись, сёстры шли своими дорогами и тропинками. И так продолжалось каждую неделю, месяц, год.
В один свой приход в село Галя - словно чего испугалась - стала говорить о смерти, о "гробовых деньгах" на похороны, стала раскладывать на сестринской кровати свой "наряд" для гроба.
— Тапочки заменю на кожаные туфли с пряжкой. Платок купила с каймой красивой. Крестик заказала себе в гроб серебряный, а не люминивый, что на мне. Ты, Маня, когда будешь меня обмывать, то крестик поменяй обязательно. Вот я его в гумашку заверну и в платок спрячу, ты одна только будешь знать. Слышишь? Не забудь!
Маня кривила губы и усмехалась:
--Галь, да ты ж из нас самая младшая. Чего - вдруг - умирать надумала? А Сашка твой кому без тебя нужен будет? Сама-то - дурёха - подумала иль как? Он же запьёт на хрен. И дом развалится без тебя. О жизни думать надо, а не о смерти! Мы ещё с тобой в этом году малину не обобрали и до грыжовника не дожили. Умирать она собралась! Накось, выкуси!
Маня вышла во двор охолонуться от слов и мыслей младшей сестры. У неё самой всё давным-давно было собрано и прибрано для смертушки. Гребешок и платок белый в синий горошек, и чулки, и кожаные тапочки, и платье с длинным рукавом. Манжеты и воротничок были оторочены вологодским кружевом, которое племянница привезла ей из командировки. И кусок душистого розового мыла и полотенце лежали в том покойницком мешочке.
Раз
