ь ни пошевелиться, ни крикнуть. Глаза открыты, а рот — не работает. И в этот момент — бабушка говорила серьёзно, без улыбки — надо спросить. Внутренне, про себя: «К худу или к добру?» И домовой ответит. Глухо, издалека, как из-под пола. Скажет «да» — к добру. Скажет «нет» — жди беды.
Я потом, уже взрослая, прочитала про сонный паралич. Всё совпадает — давление на грудь, невозможность двигаться, галлюцинации. Нейрофизиология, фаза быстрого сна, атония мышц. Всё объяснимо. Но бабушка про нейрофизиологию не знала. Она знала — домовой наваливается. И что надо спросить.
Я спросила однажды. Мне было двенадцать. У бабушки в деревне, на каникулах. Лежала на спине, проснулась — не могу пошевелиться. Тяжесть на груди. Темнота. Страх — дикий, первобытный. И я вспомнила бабушкины слова и спросила — про себя, беззвучно: «К худу или к добру?»
И — услышала. Не голос. Не слово. Ощущение. Как будто кто-то кивнул. Утвердительно. К добру.
Тяжесть ушла. Я перевернулась на бок и заснула. Утром рассказала бабушке.
— Ну вот, — сказала она. — А говорила — нету.
Ещё бабушка рассказывала, что домовой не любит зеркал. «Зеркало — это дверь. В зеркале — другой мир. Домовой — наш, здешний. Ему тот мир — не нужен. Если зеркало стоит напротив двери — домовой уйдёт. И дом останется пустой. А пустой дом — дом без защиты.»
Я помню, что у бабушки в доме не было ни одного зеркала в прихожей. Единственное зеркало — маленькое, круглое — висело в спальне, за шкафом, развёрнутое к стене. «Когда надо — поверну. А так — пусть стоит. Нечего двери открывать.»
И последнее. Самое важное, по бабушкиным словам. Когда переезжаешь — домового надо позвать с собой. Обязательно. Последнюю ночь в старом доме берёшь хлеб, кладёшь на порог и говоришь:
— Дедушка-хозяин, пойдём с нами. Мы на новое место. Без тебя — не можем.
И ждёшь. Если утром хлеб на пороге — надкусан, обломан, хоть крошка упала — значит, пойдёт. Если хлеб целый — обиделся. Тогда проси ещё раз. И ещё. Три ночи. Если за три ночи не взял — значит, остаётся. И в новом доме придётся заводить нового.
— А как завести нового? — спрашивала я.
— Кошку запусти первой. Кошка с домовым ладит. Где кошка ляжет — там он и сядет. А потом — хлеб-соль на печку и скажи: «Дедушка-хозяин, приходи к нам жить, мы люди добрые, тебя не обидим.»
Бабушка умерла в 2018 году. Дом продали. Я не знаю, позвал ли новый хозяин домового. Надеюсь — позвал. Потому что дом без хозяина — это не дом. Это коробка.
А я, когда въехала в новую квартиру в Москве — панелька, девятый этаж, какой уж тут домовой — первым делом запустила кошку. Кошка обошла квартиру, обнюхала углы и легла у батареи. Я положила на подоконник кусок хлеба с солью и сказала:
— Дедушка-хозяин, приходи. Мы с добром.
Муж из кухни крикнул:
— Ты с кем разговариваешь?
— С квартирой.
— Ладно.
Хлеб утром был на месте. Целый. Но кошка ночью мурлыкала в прихожей, хотя обычно спит на кровати. И утром, когда я вышла на кухню, мне показалось — на долю секунды, краем глаза — что хлеб лежит чуть не так, как я его положила. Сдвинут на сантиметр. Может — кошка. Может — сквозняк.
А может — принял.
Живём четвёртый год. Квартира тёплая, тихая. Кошка здорова. Муж не храпит — ну, почти. Синяков по утрам — нет. Волосы в косичку не заплетены — но я стригусь коротко, тут и заплетать нечего.
Домовой? Не знаю. Бабушка бы сказала — есть. Я говорю — не знаю. Но хлеб на подоконник кладу. Раз в месяц. Свежий, с солью. Утром — убираю.
Бабушкина наука. Не мешает. Не стоит ничего. А в доме — хорошо. Может, от хлеба. Может — от хозяина. Может — просто от того, что помнишь бабушку и делаешь, как она учила.
