ДЕДУШКА-ХОЗЯИН. Как бабушка научила меня жить с домовым
Бабушка моя, Зинаида Матвеевна, родилась в 1937 году в деревне Дубки, Богучарский район, Воронежская область. Граница с Украиной — рукой подать, и в говоре бабкином это слышалось: мягкое «г», протяжные гласные, слова, которых я нигде больше не встречала. «Нехай», «бачить», «хата». Мешанина южнорусского с малороссийским, как она сама говорила — «наш язык, дубковский, его ни в одном словаре нет».
Бабушка верила в домового. Не «верила» в кавычках, не «допускала возможность», не «с уважением относилась к традиции». Верила — как в то, что зимой холодно, а летом жарко. Для неё домовой был такой же частью дома, как печка, как половицы, как запах хлеба из духовки. Он — есть. Точка.
Я в детстве над этим посмеивалась. Мне десять лет, я читаю «Гарри Поттера» и хожу в кружок робототехники. Какой домовой, бабуль, ну ты что.
Бабушка не обижалась. Она вообще никогда не обижалась. Просто говорила:
— Вот поживёшь с моё — сама увидишь. А пока — слушай.
И я слушала. И сейчас, через двадцать лет, пересказываю. Слово в слово, потому что бабушка повторяла одно и то же так часто, что оно впечаталось.
Итак. Домовой. По бабушкиным словам — «дедушка», «хозяин», или просто «сам». Называть его домовым в доме было нельзя. «Не кличь по имени — обидится. Он же не собака. Он — хозяин. Ты у него живёшь, а не он у тебя.»
Выглядит он, по бабушкиным описаниям, как старик. Маленький, ниже табуретки, борода длинная, седая, нечёсаная. Тело — мохнатое, как у зверя, но руки — человечьи, с длинными ногтями. Одет — непонятно во что, то ли в тряпьё, то ли в шкуру, то ли вообще ни во что, просто шерсть. Глаза — «как у кошки, только без зрачка, одни огоньки».
— Бабуль, а ты его видела? — спрашивала я.
— Не видела. Но дед твой видел. И отец его видел. А я — слышала.
— Что слышала?
— Топает. По ночам. Из кухни в сени, из сеней — к печке. Шлёп-шлёп-шлёп. Как ребёнок босой. А потом — тихо.
Бабушка рассказывала, что домовой живёт у печки зимой, а летом — во дворе, ближе к скотине. Особенно любит лошадей. «Если лошадь утром вся мокрая, грива спутана, а сама трясётся — это он катался. Значит, лошадь ему не по нраву. А если грива заплетена в косички, чистая, гладкая — любит. Бережёт.»
У бабушки лошадей не было — к тому времени уже не держали. Но коза была. И бабушка клялась, что домовой козу не любил. «Козлиного духу не переносит. Козёл для него — что чеснок для упыря.» Коза у бабушки вечно болела, молоко скисало, шерсть лезла клоками. Бабушка была уверена — домовой вредит. Козу продали. Купили вторую корову. Корова — прижилась. «Масть подошла. Домовой принял.»
Это меня всегда удивляло. Бабушка объясняла так: у каждого домового — свой вкус. Одному нравится рыжая скотина, другому — чёрная. Если масть не та — животное будет болеть, молоко — кислое, приплод — мёртвый. А если угадаешь — то всё пойдёт. «Нехай уже домовой сам найде для ней место,» — говорила бабушка, когда выпускала новую скотину во двор. Где встанет — там и стойло.
Но самое интересное — как домовой относится к людям.
Бабушка рассказывала: домовой следит за всеми в доме. Кого любит — тому волосы завивает. Проснёшься утром, а у тебя на виске — косичка. Маленькая, тугая, как из ниток. Сама ни за что так не заплетётся. «Это дедушка пометил — свой.»
Кого не любит — щиплет. По ночам. Ложишься спать — всё нормально. Утром — синяки. На руках, на боках, на ногах. Маленькие, круглые, как от пальцев. Бабушка показывала на себе — «вот тут, и тут, и тут». Говорила, что в молодости, когда только переехала к мужу в дом, домовой её щипал каждую ночь три месяца.
— Почему?
— Чужая была. Он меня не знал. Проверял.
— И что сделала?
— Хлеб с солью на печку положила. И сказала: «Дедушка-хозяин, прими меня, я с добром пришла, обижать не буду.» Через три дня — перестал щипать. Принял.
Отдельная история — как домовой «наваливается». Бабушка описывала это так: лежишь ночью на спине, и вдруг — тяжесть. На груди, на рёбрах. Как будто мешок с песком положили. Не можеш
