ерью стоит, а ты дома тепло держишь и не открываешь.
Я сама от этой мысли разозлилась ещё больше. Но всё равно вернулась в дом, отрезала ломоть хлеба, поставила его на блюдце у печки и сказала в голос, тихо:
– Батюшка домовой, если ты наш, иди жить с нами.
Вот и всё. Больше ничего.
Муж с работы пришёл, спросил, чего это хлеб у печки стоит. Я сказала, что так. Он и не лез.
В ту ночь плача не было.
Я утром даже не вспомнила сперва. Стала печку чистить, увидела блюдце у притопка, а хлеб подсохший, и только тогда дошло. И смешно мне стало, и не по себе.
Неделю было тихо.
Потом месяц.
Потом понятно стало, что уже и не будет.
Дом стал как дом. Скрипел, конечно. Финские дома все скрипят. Весной половицы сыреют, зимой щели тянут. Но именно того плача больше не было ни разу. Сын перестал показывать на стену. Я вечерами спокойно одна сидела, шила, радио слушала.
Только один случай был потом, через год, может.
Муж в ночь ушёл, сын уже спал. Я на кухне бельё штопала. Вдруг из сеней шаги. Не громкие. Один, другой. Как человек в валенках прошёл, остановился и дальше не пошёл. Я даже не испугалась. Сказала только:
– Это ты? Ну иди, чего стоишь.
И всё стихло.
Наутро увидела, что полено, которое я с вечера уронила у печки, лежит на дровнице ровно. Не у самой стены, где бросила, а сверху, аккуратно.
Может, сама переложила и забыла. Может, нет.
Мы в том доме потом ещё восемь лет прожили. Второго ребёнка там родили. Сын в школу оттуда пошёл. И всё у нас было по-разному, как у всех. Ссорились, мирились, болели, праздники справляли. Но дом ни разу больше не плакал.
А я с тех пор куда бы ни переезжала, хоть на время, хоть насовсем, первой вещью в дом вношу хлеб.
И не потому, что верю во всё это без остатка.
Просто один раз я уже слышала, как бывает, когда кого-то забыли снаружи.
