Встала в туалет, а попала на собственные похороны: что муж обсуждал за моей спиной? Нет, я не умерла...
В три часа ночи мир кажется ненастоящим. Он плоский, черно-белый и пахнет пылью, осевшей на тяжелых бархатных занавесках. Я проснулась от жажды, но это была не просто физическая потребность в воде. Это было странное, липкое чувство тревоги, словно кто-то невидимый положил ледяную ладонь мне на грудь.
Сухость в горле была навязчивой. Вставать из теплой постели ужасно не хотелось. Сергей тихо посапывал рядом, отвернувшись к стене. По крайней мере, мне так показалось по очертаниям под одеялом. Двадцать пять лет я спала рядом с этим человеком. Я знала ритм его дыхания, знала, как он дергает ногой во сне, знала запах его кожи — смесь дорогого табака и сандалового дерева.
Я накинула шелковый халат — подарок мужа на прошлый день рождения, который он выбрал не сам, а поручил секретарше, — и бесшумно скользнула в коридор. Наш дом в Переделкино, этот огромный, похожий на замок особняк, всегда казался мне живым существом. Днем он был приветлив, наполнен светом, падающим сквозь панорамные окна на дубовый паркет. Но ночью он превращался в лабиринт теней.
Паркет имел обыкновение скрипеть, но я знала карту «минных полей» наизусть. Третья доска от спальни, угол возле библиотеки, где Сергей хранил свои любимые первые издания, — туда наступать нельзя. Я двигалась как призрак в собственном доме, босиком, чувствуя холод лака ступнями.
Свет на кухне горел. Желтая полоска пробивалась из-под двери, разрезая темноту холла. Это было странно. Сергей ведь спал рядом? Или это была подушка, сбитая в ком? Сердце пропустило удар. В голове промелькнули глупые мысли о грабителях, но сигнализация молчала.
Я уже взялась за холодную латунную ручку двери, когда услышала голос. Низкий, бархатистый голос моего мужа. Он не говорил так со мной уже лет десять. Со мной он говорил устало, иногда раздраженно, чаще — просто информативно, как диктор новостей, сообщающий о курсе валют. «Купи хлеба», «Машина в сервисе», «У нас ужин с партнерами, надень синее». А этот голос был живым, наполненным страстью и... предвкушением.
— ...цветов должно быть много, но без пошлости. Никаких гвоздик. Она их ненавидела. Терпеть не могла этот «советский шик».
Я замерла, не донеся руку до ручки. О ком он говорит? О своей матери? Но Антонина Петровна умерла три года назад, и Сергей даже не плакал на похоронах.
Женский голос, незнакомый, чуть хрипловатый, ответил с ноткой цинизма и скуки:
— Сереж, ты серьезно обсуждаешь флористику в три часа ночи? Мы говорим о финале. О точке. О стратегии, в конце концов.
Я прижалась ухом к двери. Щека коснулась прохладного дерева. Это было похоже на сцену из дешевого сериала, который я иногда смотрела, пока гладила его рубашки (хотя у нас была домработница, мне нравилось гладить его вещи — это создавало иллюзию заботы). Жена под дверью. Банально. Пошло. Но ноги приросли к полу.
— Лиза, это важно, — настаивал Сергей. Звук льда, ударившегося о стекло. Виски. — Все должно выглядеть достойно. Елена заслужила достойный... финал. Двадцать пять лет — это не шутки. Серебряная свадьба. Все наши друзья, партнеры, пресса, даже губернатор обещал быть. Это будет грандиозное событие. И сразу после — занавес.
Меня обдало холодом. Елена — это я. «Занавес»?
— Ты слишком сентиментален для человека, который планирует... скажем так, радикальное обновление жизни, — усмехнулась Лиза. Кто она? Юрист? Новая ассистентка?
— Я не сентиментален, я практичен, — голос мужа стал жестче, в нем зазвенели те самые металлические нотки, которых я боялась, когда он отчитывал подчиненных по телефону. — Активы переведены. Трастовый фонд на Кайманах оформлен на предъявителя. Дом... дом останется памятником. Никто не посмеет копаться в грязном белье вдовца, который так искренне скорбит на глазах у всей элиты.
Вдовец. Слово ударило меня под дых, выбив воздух из легких сильнее, чем физический удар. В глазах потемнело. Я вспомнила, как мы познакомились.
