— не трогать.
- У меня руки чешутся помешать, — призналась Тамара Ивановна.
- Нет, — Нигора подняла палец. — Рис обидится.
Тамара Ивановна засмеялась так, как не смеялась, наверное, года три. Не вежливым смешком в телефон, не усмешкой над собственной немощью, а в голос, от души. Рис, видите ли, обидится. Надо же, какая формулировка.
Плов получился такой, что Тамара Ивановна съела две тарелки и потом сидела на крыльце, гладила живот и думала, что жизнь, может, не такая уж пустая штука.
Рустам с Мадиной носились по участку, Нигора мыла казан, Фарход пил чай. Тамара Ивановна поймала себя на мысли, что вот так, наверное, выглядит семья. Не та, которая звонит на три минуты и приходит за деньгами, а та, которая просто рядом.
Мысль была нечестной по отношению к Свете и Генке, она это понимала. Но мысль была.
Геннадий пришёл в четверг вечером. Тамара Ивановна как раз ужинала с Нигорой и детьми — Фарход был ещё на стройке. На столе стоял плов, лепёшки, салат из свежих огурцов с первой грядки. Дети что-то весело рассказывали, путая русские слова с таджикскими, Нигора поправляла их, Тамара Ивановна подкладывала добавку.
Генка вошёл без стука — он всегда входил без стука — и встал в дверях.
- Мать, слушай сюда, мне бы пятёрку до зарплаты, — начал он и осёкся, увидев картину за столом.
Помолчал секунды три. Потом его лицо стало таким, каким Тамара Ивановна не видела его даже в детстве, когда он устраивал истерики в магазине из-за некупленной игрушки. Не злость, а какая-то обиженная ярость.
- Это что тут происходит? — спросил он тихо, что было хуже, чем если бы кричал.
- Ужинаем, — спокойно ответила Тамара Ивановна. — Садись, плов ещё остался.
- Какой плов, мать? Это кто?
- Соседи мои. Нигора, Рустам, Мадина. Познакомься.
Нигора привстала, кивнула. Дети затихли, почувствовав что-то нехорошее. Мадина прижалась к матери.
- Мать, выйдем, — Генка мотнул головой в сторону коридора.
В коридоре он развернулся к ней и заговорил сдавленным голосом:
- Ты вообще понимаешь, что делаешь? Чужих людей в дом пускаешь, кормишь их, грядки им раздаёшь. Они тебя обманут и дом отожмут, глазом моргнуть не успеешь.
- Генка, не говори глупости, — Тамара Ивановна почувствовала, как загорелись щёки. — Какой дом отожмут? Люди помогают мне, забор починили, с огородом помогают. А ты за полгода ни одной доски не прибил.
- При чём тут забор? Мать, они тебя используют, ты что, не видишь? Сначала лепёшки, потом забор, а потом окажется, что ты им полдома отписала.
- Значит так, Геннадий, — Тамара Ивановна выпрямилась. — Ты сюда пришёл за пятью тысячами. Не проведать мать, не забор починить, не спросить, как у меня спина. За деньгами. А эти люди за два месяца сделали для меня больше, чем ты за три года. И ни рубля не попросили.
- Ну конечно, они святые, а я — дрянь, — Генка врубил свою обычную программу. — Ладно, мать, как знаешь. Только потом не жалуйся.
- Не буду. А денег сегодня нет.
Генка хлопнул дверью так, что с полки в коридоре упала рамка с фотографией. Стекло треснуло, но не рассыпалось. Тамара Ивановна подняла рамку: молодой Витя с маленьким Генкой на плечах. Поставила обратно, треснутым стеклом к стене.
Вернулась в кухню. Нигора молча собирала детей. Тамара Ивановна положила ей руку на плечо.
- Сиди. Доедайте. Это мои проблемы, не ваши.
Нигора посмотрела на неё и осталась.
***
После того вечера Генка не появлялся три недели. Тамара Ивановна ждала, что позвонит — не позвонил. Она сама набирала его два раза, но он сбрасывал. На третий раз взял.
- Мать, мне некогда, я на работе.
- Генка, приходи в субботу, я блинов напеку.
- Некогда, я сказал.
И повесил трубку.
Тамара Ивановна не спала в ту ночь. Лежала и думала, что, может, зря она так резко. Сын всё-таки, родная кровь. Витя бы сказал: «Тамара, ты опять рубишь с плеча». Он всегда так говорил, когда она принимала решения без раздумий. Только Витя-то рубил ещё почище — просто не замечал за собой.
Утром она встала, вышла на участок и сказала помидорам:
- Значит так, ребята, не раски
