Я вернулась домой и увидела на тумбочке новую связку ключей, с ярким брелоком.
— Это что? — спросила я.
Антон отвел глаза.
— Ну... тете Вале неудобно тебя ждать под дверью. Я сделал дубликат, чтобы она могла гулять выходить.
Он своими руками. отдал мою безопасность чужой тетке.
Я посмотрела на Валентину. Она сидела в кресле, поигрывая брелоком, как трофеем. В ее глазах читалось: «Теперь я тут хозяйка».
— Спасибо, Антоша, — промурлыкала она. — Золотой ты человек.
Я молча прошла в спальню.
Села на кровать.
В субботу утром холодильник был пуст.
Ни яиц, молока и любимой колбасы Валентины не было. Только банка горчицы и засохший лимон.
Валентина вышла на кухню в халате, зевая.
— Ленусь, а что на завтрак? Я бы омлетика...
Она открыла дверцу холодильника и замерла.
— А где еда?
Я сидела за столом.
— В магазине, — спокойно ответила я.
— Так сходи! — возмутилась она. — Время-то уже сколько!
— У меня нет денег, — я пожала плечами.
— В смысле нет? — Валентина побагровела. — А Антоша?
— И у него нет. Мы же бедные, вы сами говорили, простые.
Валентина метнулась к шкафчикам, пусто. Крупы я спрятала в своей комнате под кроватью. Чай тоже.
— Ты... Издеваешься?! — зашипела она. — Я гостья, меня кормить положено!
— Гости — это на три дня, — я посмотрела ей прямо в глаза. — А дальше паразиты. Скидывайтесь на продукты, Валентина Игоревна. Две тысячи в день, с учетом готовки и обслуживания.
— Я Ольге позвоню!
— Звоните.
Я встала, взяла сумку и ушла. Вкусно, плотно позавтракала я в кафе.
Вечером дома пахло не пирогами, а валерьянкой.
Валентина заказала маленькую пиццу. Съела ее в комнате, громко чавкая. Коробку бросила в коридоре.
Антон ходил по квартире как по минному полю.
— Лен, ну нельзя же так... — шептал он на кухне. — Мама звонила, кричала...
— Пусть мама привезет ей судочки, — отрезала я. — Или пусть забирает к себе.
— Ты стала злой.
— Я стала справедливой.
Неделя голодовки сделала свое дело. Валентина осунулась. Ее деньги таяли на доставках. Паразит начал понимать.
Она решила пойти ва-банк.
Воскресный ужин, пришли свекры. Ольга Петровна и Петр Иванович. Отец Антона — молчаливый мужик с мозолистыми руками. Всю жизнь пахал на заводе и дома слова поперек не говорил.
Стол был накрыт скромно. То, что принесла свекровь: салатики, нарезка.
Валентина сидела во главе стола.
— Ох, Оленька, спасибо тебе, — страдальчески закатила глаза она. — А то тут ноги протянешь. Ленка-то совсем от рук отбилась. Не кормит, не убирает.
Я молча жевала огурец.
— Лена, нам надо поговорить, — Ольга Петровна отложила вилку. — Так дальше жить нельзя. Валя человек больной, ей нужен уход и покой.
— И? — спросила я.
— И мы решили... — свекровь сделала паузу, переглянулась с Валентиной. — Валечке тяжело спать на диване. Спина, суставы... Ей нужна кровать и нормальная комната.
Я замерла.
— Какая комната? — спросил Антон.
— Ваша спальня, — как ни в чем не бывало заявила Валентина. — Она светлая, теплая. А вы молодые, на диване в гостиной поспите.
Валентина улыбалась и уже мысленно переставляла мебель в моей спальне.
Я встала.
Стул скрипнул по паркету.
— Никогда, — сказала я. — Вы не получите мою комнату.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Ольга. — Это квартира моего сына!
— Нет, — я ударила ладонью по столу. — Это наша квартира, я тоже плачу за нее!
— Хамка! — Валентина тоже вскочила. Лицо красное, слюна брызжет. — Деревенщина! Пригрели змею! Вон из дома!
Она кричала это мне, в моем доме.
Антон молчал.
И тут случилось чудо.
Петр Иванович, который за весь вечер не проронил ни слова, вдруг поднял голову, вытер рот салфеткой, посмотрел на жену.
— Валя, — сказал он.
Валентина заткнулась на полуслове.
— Что, Петенька? — она растерянно моргнула.
— Это Ленина квартира.
— Ну... и Антошина... — заюлила она.
— Нет, — Петр Иванович тяжело поднялся, он был огромным. — Это квартира тех, кто на нее заработал.
Повернулся к жене.
— Оля собирайся, мы уходим.
— Петя, ты чего? — Ольга Петровна опешила. — А как же Валя?
— И Валя ухо
