, в котором Ольга любила сидеть вечерами с чашкой чая.
Всё это было безапелляционно вынесено в коридор и заменено старым комодом Галины Петровны, кроватью с пружинным матрасом и коллекцией фарфоровых статуэток.
— Мамочка, тебе удобно? — заботливо спрашивал Сергей, помогая расставлять статуэтки.
— Тесновато, конечно, — вздыхала свекровь, окидывая комнату оценивающим взглядом. — Но я привыкну. Невестка же не против, правда, Олечка?
Невестка была против. Но каждый раз, когда Ольга пыталась обсудить ситуацию, Сергей обрывал разговор:
— Что ты предлагаешь? Выгнать её? Она моя мать!
— Я предлагаю обсудить границы. Правила совместного проживания. Сроки, в конце концов. Это ведь временное решение?
Сергей замолкал. И это молчание было красноречивее любых слов.
Прошла неделя. За ней — вторая. Галина Петровна осваивалась с военной методичностью. Она перестроила расписание на кухне, объявив, что завтрак должен быть ровно в семь утра. Она критиковала каждое блюдо, приготовленное Ольгой. Она взяла привычку заходить в спальню без стука: «Я только спросить!»
Но главное — она начала системно подрывать авторитет Ольги в её собственном доме.
— Серёженька, почему у вас крупа в таких баночках? Разве невестка не знает, что крупу надо хранить в стеклянных банках с плотной крышкой? — говорила свекровь за обедом, не глядя на Ольгу.
— Серёженька, я заметила, что невестка приходит с работы поздно. Что за работа такая? В наше время приличные женщины к шести были дома.
— Серёженька, невестка опять забыла протереть зеркало в ванной. Как так можно?
Слово «невестка» свекровь произносила с особым нажимом, словно это было не родственное обозначение, а клеймо. Она никогда не говорила «Оля» или «Олечка» в третьем лице. Только «невестка». Как будто Ольга была не человеком, а должностью. И должность эту она, по мнению Галины Петровны, исполняла из рук вон плохо.
Кульминация наступила через месяц после переезда свекрови.
Ольга сидела на работе, когда ей позвонила соседка Настя.
— Оль, ты знаешь, что твоя свекровь водит риелтора по вашей квартире?
