«Это твой подарок. Живи тут!» — сын высадил мать у заброшенного сарая. Он не знал, кто живет по соседству и уже идет на помощь
Дорожная сумка шлепнулась прямо в густую крапиву. На влажную землю из сумки вывалился серый шерстяной свитер.
Олег стоял у открытого багажника своего кроссовера и усердно делал вид, что проверяет давление в шинах. Он смотрел на колесо, на грязный бампер, на серые тучи над лесом. Куда угодно, только не на меня.
— «Это твой подарок. Живи тут!» — выпалил он скороговоркой, нервно похлопывая по карманам куртки. — Природа, чистый воздух. В твои шестьдесят семь самое то. В городе дышать нечем, пробки. А у нас со Светой... ну, нам расширяться надо. У нее нервы сдают, когда на кухне тесно. Ключ под ковриком.
Я стояла посреди разъезженной тракторами колеи. Ветер забирался под тонкое осеннее пальто, леденил шею. Передо мной возвышался потемневший от дождей сруб. Крыша просела, шифер пошел трещинами и порос зеленым мхом. Окна смотрели на улицу слепыми бельмами заколоченных досок. Половина забора просто лежала на земле.
— Олег... — я едва смогла вытолкнуть из себя эти слова. — Какой подарок? Чей это дом?
В приоткрытое окно машины нетерпеливо постучали. Света, невестка, сидела на пассажирском сиденье, уткнувшись в телефон. Она даже не повернула головы в мою сторону, лишь раздраженно постучала длинным ногтем по стеклу — мол, поехали быстрее, холодно.
Олег вздрогнул, торопливо захлопнул багажник.
— Мам, давай без сцен. Продукты в пакете, там крупа, консервы. Месяц протянешь, а потом я приеду. Может быть. Если время будет.
Он запрыгнул в салон. Двери заблокировались с сухим щелчком. Кроссовер рыкнул мотором, выбросил из-под задних колес комья грязной земли и покатил прочь, подпрыгивая на ухабах. Красные габариты мигнули за поворотом и исчезли.
Свист ветра в голых ветвях старой березы казался оглушительным. Я медленно наклонилась, подняла испачканный в грязи свитер, отряхнула его. Руки уже начали неметь от холода. Тридцать пять лет я проработала в бухгалтерии строительного треста. Сводила дебет с кредитом, выверяла каждую копейку. Всю жизнь жила по правилам. Сын окончил институт, женился. Я пустила их в свою просторную четырехкомнатную квартиру на проспекте. Отдала самую светлую комнату. Готовила, убирала, старалась не отсвечивать. И вот баланс сошелся: старая сумка в крапиве и заброшенный сарай в ста километрах от кольцевой.
Калитка поддалась с протяжным, ржавым скрипом. Я прошла по заросшему двору, путаясь ногами в сухой полыни. На крыльце не было никакого коврика — только прогнившие доски. Ключ лежал прямо на подоконнике, покрытый слоем рыжей ржавчины.
Внутри пахло мышами, старой золой и сыростью. Воздух был тяжелым, спертым. Сквозь щели в досках на окнах пробивались тонкие лучи света. Они выхватывали из полумрака массивную печь с отвалившейся штукатуркой, колченогий стол и панцирную сетку кровати, на которой лежал свернутый рулоном пыльный матрас.
Я села на край этой сетки. Пружины жалобно звякнули. Ноги совсем не держали. Я обхватила себя руками, меня начало трясти. Не от холода. От понимания.
Полгода назад я совсем свалилась, лежала пластом. Мне было хреново, я с трудом понимала, какой сегодня день недели. Олег тогда пропадал в командировках, а Света неожиданно стала заботливой. Приносила мне в постель чай с малиновым вареньем, поправляла подушки.
В один из вечеров, когда меня особенно сильно знобило, она присела на край кровати с синей пластиковой папкой.
— Зоя Михайловна, вы попейте, попейте, — ворковала она, пододвигая чашку. — Тут из управляющей компании приходили. Говорят, трубы менять будут по всему стояку. Нужно ваше согласие как собственника, иначе штраф впаяют. Вот тут галочки стоят, распишитесь. Я сама отнесу, не переживайте.
Буквы перед глазами прыгали. Я взяла ручку, которую она так услужливо вложила мне в пальцы, и поставила свои подписи там, где она показывала. Я верила ей. Это же семья.
Семья. Слово вдруг показалось горьким, как полынь во дворе.
Я расстегнула внутренний карман сумки
