Кризис драмы
Telegram ·
Александр Пелевин. НЕСКОНЧАЕМЫЙ БЕЛЫЙ СВЕТ. АСТ, 2024.
На заре двадцатых годов XXI века я была уверена, что наша поэзия всё. Потому что всё поэтическое, которое попадалось, вызывало ощущение жвачки во рту – когда вкус уже съеден, осталась лишь горечь, и хочется выплюнуть. Тех авторов не стоит и упоминать, многие теперь иноагенты или террористы. И вот – 2022. Год шока – он стал для меня шоковым и в поэзии.
Оказалось, у меня есть огромная… поэзия. Выходит сборник «Воскресшие на Третьей мировой» – и это первое, что я прочитала про войну, в широком смысле, начиная с 2014, а то и раньше. Там я услышала голоса, которые до сих пор продолжают звучать и значить для меня, и Александр Пелевин – один из них.
Для себя я назвала сборник «Нескончаемый белый свет» стихами про «чистое поле» и «белый свет». Это такие древнерусские концепты, которые пронизывают былины и сказки. Да и в целом – мироощущение наших предков. Богатырь выходит в поле бить супостата; Иван-дурак отправляется за тридевять земель – узнать белый свет и себя в нём; Поэт приносит дар Лесному царю. Тема войны в стихах появляется не сразу, но её предчувствие разлито в них, оно бликует на стихотворной глади. Трепетное русское всегда держит в уме битву – как историческую память «чистого поля», как века́ вынужденных противостояний.
В стихах до войны важная тема – Город, а в нём – образ воды и хтонической рыбы.
Рыба-смерть плыла по чёрной речке… Рыба-смерть молчит и наблюдает.Город – это ещё и декорации, в которых ты отражаешься – видишь себя и других. Здесь возникает тема Другого. «Каменный гость» Пушкина, «Двойник» Достоевского, «Чёрный человек» Есенина. Таков мотив в стихотворениях «Человек в метро», «Другой», «Тот, который видит тебя всегда» и др. Двойник Пелевина будто играет в гляделки с господином Голядкиным из повести Достоевского. «Петербургский текст русской литературы» никуда не девается, он всегда прорастает. «Белый свет» появляется сказочно. О нём говорит некая старуха, то ли с косой, как смерть, то ли в чепце, словно старая графиня из «Пиковой дамы», то ли просто баба Яга, которая посадит в печь:
Старуха стучится в окно, говорит: «Привет, Вот для тебя и закончился белый свет».Она навязывает поэту диалог – как реальность, в которой он осознает себя живым в противоположность войне и смерти, которые уже за окном. Понимание, что мир един, что если «кошкин дом» горит – то горим мы все вместе, приходит уже в 2018. Когда начинается война, происходит разрыв с внешним миром и происходят стихи – об уехавших, об отмене России. И белый свет теперь – это все цвета спектра, слившиеся воедино. Детали в прошлом, а в настоящем – только битва:
И если исчезнем, я тоже исчезну, За руки друг друга возьмём И вместе провалимся в чёрную бездну, Где пахнет смолой и углём.Поэт не всегда «витязь на распутье», он иногда, говоря словами Бродского, «поклоняется данности» – тому надёжному и тёплому, на что может опереться грустный человек: дому. А какой дом без кота? У Александра Пелевина кот всему дом. В любой непонятной ситуации – «Погладь кота», это важный рецепт стрессоустойчивости от автора. Причём в ситуации мирового коллапса этот совет приобретает экзистенциальное значение:
Простите, что я не уеду. Простите, я тоже русня. Простите, я лучше останусь собой до последнего дня. Я делаю то, что умею; смотрите, я глажу кота. Простите, ну что тут поделать. Мы русская пустота.«Кот и пустота» – как подназвание, подраздел. О «русской пустоте» и «ничтойности» пишет русский философ Чаадаев в 20-х годах XIX века, а русский поэт пишет о том же в 20-х годах XXI века: «Человек превращается… В белую русскую пустоту сквозь окно вагона»; «Не дыши, посмотри – это наша с тобой пустота»; «Крутись, барабан, лотерея приносит приз – Свинцовый билетик в русскую пустоту…» И что самое прекрасное – это та же самая пустота. Та же самая Россия. Птица-тройка, несущаяся на всех парах сквозь историю, мимо истории, к истории. Мария Кузьмина
