Роальд Мандельштам. Собрание стихотворений, 2006.
Я встречаю древними стихами
Солнца ослепительный приход –
Утро с боевыми петухами
Медленно проходит у ворот.
Чем он удивителен – поэт Роальд Мандельштам (1932 – 1961)? Конечно, тем, что, обладая исторической фамилией, он – ни разу не родственник. Однофамилец просто. Отчество у него Чарльсович. А во-вторых, об этом поэте почти не знают. Незаслуженно забыт – это о нём. Наполним белые пятна отечественной поэзии фантастическими красками!
Роальд удивительным образом не связан ни с какими поэтическими кружками пятидесятых и, по словам издателей, является «представителем героического периода ленинградской неподцензурной словесности». Он родился болезненным, жил в страданиях: либо по больницам, либо неотлучно в одной комнате. С одним-единственным видом из окна... Но как тот пациент из притчи о кирпичной стене – он видел прекрасное внутренними очами. Умер в 28 лет, оставив необычайной красоты легендарное поэтическое наследие, которое высоко ценится историками литературы и в 2006 году увидело свет в «Издательстве Ивана Лимбаха».
Как часто бывает со многими малоизвестными авторами, которых хотят как-то определить для исторического процесса, имя Роальда часто появляется в кругу признанных гениев: Гумилёва, Маяковского, Анненского, Блока и других. Не вижу в этом особого смысла для понимания творчества Роальда: оно настолько самобытно и уникально, что не нуждается в «подпорках».
Его называют «архаичным», «последним русским модернистом», «агентом влияния Серебряного века в соцреализме», «неистовым скальдом». Но давайте просто признаем (вслед за исследователем Д. Давыдовым), что для пятидесятых его поэзия – это явление фантастическое.
В 1958 году Роальд пишет: «Я люблю слова, потерявшие грубую материальность. Легион не вызывает ощущения реального. Слыша это слово, невозможно видеть пропотевших и пропылённых солдат – это только сверкающие доспехи и оружие (скорее щиты, нежели мечи). Я пользуюсь этим понятием в творчестве, когда мой дух тревожен, обороняясь, или в ожидании боя. Такие слова куколки, из которых бабочки уже улетели». Слова-куколки! Это так точно описывает множество и множество тривиальных текстов, где всё – ожидаемо, предсказуемо, комильфо и... так скучно. А у Роальда – «майоликие звери», «трагический микроцефал» (о Гамлете), «каменный лай», «торпеда зари», «кровавая капля – трамвай»…
Есть авторы, произведения которых меня особенно трогают. Это те, у кого поэзия и живопись – перекрёсток творчества. У Роальда вместо товарищей-поэтов были художники: А. Арефьев, В. Громов, Р. Васми и др. Кружок называли «арефьевцы». Отличительная черта «арефьевцев», и Роальда с ними, – глубокая погружённость в работу; неутомимое трудолюбие. Творческим центром и камертоном у художников был поэт Р. Мандельштам. Благодаря им сохранились его стихи. Благодаря общению с ними его поэзия цветится и блестит. Сверкает и оживает с первой строчки. Она просто – красива.
Внесистемность кружка слишком свободных творцов привела к арестам. И друзей Роальда – в том числе. О нём же следователь сказал: «Сам сдохнет». В последний год жизни Роальд познакомился с А. Волохонским, автором знаменитого стихотворения «Город золотой». «Я видел его трижды, – пишет Волохонский, – за несколько месяцев до смерти. Он выглядел, как узники концентрационных лагерей на фотографиях, больше в профиль, и огромные зелёные глаза. Руки были не толще ручки от швабры. Он уже почти не вставал».
Когда перестанет осенний закат кровоточить
И синими станут домов покрасневшие стены,
Я окна открою в лиловую ветренность ночи,
Я в двери впущу беспокойные серые тени.
На ликах зеркал, драпированных бархатом пыли,
Удвою, утрою арабские цифры тревоги,
И в мерно поющей тоске ожидания милой
Скрипичной струной напрягутся ночные дороги.
Придёшь – и поникну, исполненный радости мглистой,
Тебе обречённый, не смея молить о пощаде –
Так в лунном саду потускневшее золото листьев
Дрожащие звёзды лучом голубым лихорадят.
Мария Кузьмина
