Корзинка
MAX ·
Заехав к матери, чтобы достать ей банки с антресолей кладовой, я наткнулся в дальнем углу на тяжелую коробку, завернутую в холстину. Взяв банки, я прихватил и этот сверток.
– Слушай, мам, что за клад спрятала ты в кладовке? Я что-то не видел этого раньше, - спросил я у нее
– А-а-а, он остался от бабы Дуси. Я и забыла про него.
– Какая баба Дуся?
– Ты наверняка помнишь маленькую старушку с первого этажа, в угловой квартире жила. Они с мужем фронтовики были, на фронте и поженились, вместе всю войну прошли. Вернулись, сын родился, он был немного старше тебя, Женя. А муж рано умер. У него рядом с сердцем осколок сидел, врачи опасались его удалить, вот он и сдвинулся. Сильно горевала баба Дуся, но мужа не вернешь, а сына ей надо было ставить на ноги. Вот и пришлось не только трудиться на производстве, но и после работы мыть подъезды. А когда он в институт поступил, все деньги ему отправляла,
горбатилась, чтобы его содержать. Себе во всем отказывала, ничего не покупала.
Я вспомнил бабу Дусю.
Тихая и незаметная старушка с лицом иссеченным морщинами. Постоянно в одной и той же юбчонке, латаной кофточке и линялой косынке, а зимой в старой, побитой молью, шали, она неустанно с утра и до вечера мыла подъезды наших домов. Мороз или снег, дождь или жара, а баба Дуся тащила в очередной подъезд тяжелые ведра с водой, убирала мусор и отмывала бетонные полы от грязи. У нее была привычка угощать малышню со двора дешевыми карамельками. Ребятишки ее любили. Как увидят, что она вышла из подъезда, так сразу к ней бежали за конфетками.
– А ее сын Женька в другом городе учился, да? – спросил я у матери.
– Да. Как укатил в институт, так больше ни разу не появлялся. Не приехал даже на похороны. После ее смерти, я несколько раз писала ему, что мать оставила для него сверток на память, а он даже не отозвался, – с горечью в голосе проговорила она.
Умерла баба Дуся в конце марта. Умерла также тихо и незаметно, как и жила.
Мать, возвращаясь из магазина, зашла к ней, чтобы оставить молоко и хлеб, и увидела, что она лежит на диване, словно отдыхает от этих проклятых тяжелых ведер.
